— Это ваше рабочее место, — с гордостью объявил Вирт. — Пока скромно, но главное — суть работы! Мы ведь с вами продолжим поиск духа! Теперь с настоящей поддержкой!

Дверь кабинета была открыта. В ней появилась фигура в чёрной форме. Это был Вольфрам Зиверс. Он вошёл без стука. Вирт замолчал, его улыбка стала немного напряжённой.

— Унтерштурмфюрер Фабер, — ровным голосом произнёс Зиверс, глядя на Фабера. — Я вижу, вы приступили к ознакомлению.

— Так точно, штурмбаннфюрер, — отчеканил Фабер, вставая по стойке «смирно». Рефлекс сработал сам собой.

— Прекратите, — холодно сказал Зиверс, слегка махнув рукой. — Здесь пока ещё научное учреждение, а не плац. Садитесь.

Фабер сел. Вирт остался стоять, теребя лацкан своего пиджака.

— Герр доктор Вирт говорил вам о духе, — продолжил Зиверс, подходя к столу. Он положил на него тонкую папку. — Это важно. Но сейчас, в конце ноября, полевой сезон закончен. Земля мёрзлая, экспедиции невозможны до весны. Поэтому ваша первая задача — работа здесь, в Берлине.

Он открыл папку. Внутри лежали несколько отчётов, исписанных мелким почерком, и стопка фотографий. На фотографиях были черепа. Они лежали на белом фоне, сбоку лежала линейка для масштаба.

— Это материалы из наших предварительных сборов, — сказал Зиверс. — Из раскопок в Восточной Пруссии, Силезии, Померании. Антропологические данные.

Он перевернул страницу. Там были таблицы. Колонки цифр: продольный диаметр, ширина, высота черепа, лицевой угол, носовой указатель.

— Ваша задача — систематизировать этот материал. Создать единую методику описания и классификации. Метрологию. На её основе нужно будет вывести статистически обоснованные расовые типы. Чёткие, измеримые. Нордический, фальский, динарский, альпийский, восточно-балтийский.

Зиверс посмотрел на Фабера. Его взгляд был плоским, как стекло.

— Нам нужны не рассуждения, а цифры. Цифры, которые можно положить на стол рейхсфюреру. Цифры, которые будут доказательством. Доказательством нашего исторического права на землю. Доказательством превосходства. Ваш отдел должен дать этим доказательствам научную форму. К весне 1935 года у нас должен быть готовый инструмент.

Вирт, слушавший всё это, нахмурился.

— Но, герр Зиверс, — вмешался он, — это же сухая статистика! Где же здесь дух наследия? Где сакральная топография? Мы должны искать следы…

— Следы ищут в поле, герр доктор, — холодно сказал штурмбаннфюрер Зиверс, не поворачивая головы. — Сейчас не сезон. Сейчас — время кабинетной работы. Время сбора и систематизации аргументов. Без них все ваши «следы» так и останутся сказками для дилетантов.

Он снова посмотрел на Фабера.

— Вы справитесь, унтерштурмфюрер? Это требует аккуратности, педантичности и понимания цели.

Фабер сидел неподвижно. Внутри у него всё сжалось. Он смотрел на фотографии черепов, на эти таблицы. Он понимал, что от него хотят. Ему поручали создать псевдонаучный фундамент для расизма. Взять человеческие останки, свести их к набору цифр и натянуть на эти цифры политическую доктрину. Это была работа палача, только палачом здесь выступала не веревка или пуля, а штангенциркуль и логарифмическая линейка.

Но он был в форме. Он дал присягу. Он был в ловушке.

— Я справлюсь, герр штурмбаннфюрер, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без колебаний. — Я изучу материалы и представлю план работы.

— Отлично, — кивнул Зиверс. — Вам выделят другой кабинет и сотрудников. Сроки жёсткие. — Он взял папку и протянул её Фаберу. — Начинайте сегодня же. Докладывайте о ходе работ еженедельно.

Зиверс развернулся и вышел из кабинета. Его шаги быстро затихли в коридоре.

28 октября 1934 г., Берлин.

Кабинет отдела расовых исследований на Дармштеттерштрассе был просторным, но мрачным. Высокие окна выходили во внутренний двор. Вдоль стен стояли дубовые шкафы с глухими стеклянными дверцами. В них тесными рядами лежали папки, книги, карты в тубусах. В центре комнаты — большой стол, заваленный бумагами. В кабинете, кроме Фабера, сидели за своими столами три человека. Гражданские сотрудники. Его отдел.

Доктор Артур Ландсберг, антрополог. Пожилой, с дрожащими руками и нервным тиком глаза. Он пришел сюда из университета, когда кафедру расовой гигиены возглавил партийный выдвиженец. Ландсберг не спорил. Он просто перестал говорить на собраниях. Теперь он целыми днями молча листал отчёты о раскопках, ища в описаниях черепов «нордические признаки». Его работа была бессмысленной, и он это знал. Он сидел сгорбившись, будто старался стать меньше, невидимым и часто просто делал вид, что работает. Это вполне устраивало Макса.

Доктор Альбрехт Рюдигер, историк. Молодой, энергичный, с вечно недовольным выражением лица, с партийным значком на лацкане пиджака. Он был карьеристом чистого типа. Он видел в Аненербе трамплин. Он не интересовался истиной. Его интересовало, что именно хочет услышать начальство, он уже настойчиво предлагал «интерпретировать находки в ключе преемственности германского духа» или «акцентировать определенные признаки в ущерб другим», чтобы «удревнить» германское присутствие. Максу приходилось все время одергивать его чрезмерную энергичность, что того очень злило.

И фрау Марта Браун, секретарша. Немолодая женщина в строгом платье. Она печатала на машинке, вела журналы, приносила кофе. Она смотрела на всех троих мужчин с одинаковым, застывшим выражением лица. Она не понимала сути их работы. Она видела только форму, сроки, тон начальственных распоряжений. Она боялась опоздать, сделать ошибку в документе и боялась потерять это место.

Она была вдовой «старого бойца», погибшего ещё в 1923-м, во время Пивного путча. Её государственная пенсия была скудной, а почётная грамота от партии не грела в холодной комнате. Но работа здесь, в аппарате СС, была не просто работой. Это была привилегия. Она давала Dienstzuteilungen (служебные пайки), ежемесячную доплату «на детей» (хотя детей не было), талон на пару добротных чулок раз в квартал и — самое главное с ноября по март — ордер на уголь, которые сама бы она никогда не выбила.

Работа в теплом помещении с государственным пайком была мечтой многих. Но и этого не хватало. По вечерам, в холодной комнате её Dachkammer (мансардной комнаты под самой крышей), гудел и подрагивал чугунный «Zinger» — швейная машинка, доставшаяся в наследство от матери. Под его иглой рождались простенькие блузки и детские платьица. Готовую работу она тайком относила в маленькую лавку на задворках Веддинга**, где хмурая владелица отсчитывала ей несколько марок, вечно ворча на качество строчки. Это был унизительный и изматывающий круг: днём служить идеям тысячелетнего рейха, ночью — шить одежду для детей соседок, чтобы хватило на маргарин и уголь для той же мансарды. Она выжила в голодные двадцатые и боялась вернуться в ту промозглую, бездровную пустоту больше всего на свете.

Ещё фрау Браун до ужаса боялась черной формы СС Фабера. Максу казалось, что прикажи он ей встать на стол, задрать платье и запеть, то фрау Браун тут же без вопросов сделает это. Будет стоять на столе, плакать и петь. То, что для Макса Фабера образца 2025 года было не реальным табу, для Йоганна Фабера образца 1935 года было простой, веселой не наказуемой шуткой над женщиной.

Ближе к обеду зашел Вирт. Сначала он поздравил Макса, но было видно, что его радость наиграна. Вирт тяжело вздохнул. — Цифры… — пробормотал он с отвращением глядя на таблицы на столе Фабера. — Они всё сведут к цифрам. Вы же понимаете, Фабер? Вы не должны позволить им зарыть дух в эти таблицы!

Вирт смотрел на него с надеждой.

— Вы ведь найдёте способ… вложить в эту работу более глубокий смысл? — спросил он тихо.

— Моя задача — выполнить приказ, герр доктор, — сухо ответил Фабер, не отрываясь от бумаги. — Я создам самую точную и подробную методику из возможных. Как того требует от меня Рейх.