Вольф, не задавая лишних вопросов, достал карту и инструменты.

18 января. Аудиенция у шаха.

Дворец Голестан поражал не европейской роскошью, а иной, восточной избыточностью: зеркальная мозаика, тончайшая резьба по мрамору, запах розовой воды. Реза-шах Пехлеви, высокий, с суровым лицом и пронзительным взглядом, принял их в тронном зале. Он слушал вступительную речь посла о «научном сотрудничестве» с равнодушным видом.

Затем слово дали Фаберу. Он говорил не о политике. Он говорил на языке, который, как он выяснил из отчётов, был близок шаху: о величии древних арийцев, об их пути через эти самые земли, о следах, которые ещё можно найти. Он представил себя не как эсэсовца, а как учёного, наследника общей великой истории. Затем Вольф подал шаху два аккуратных ящика. В первом — превосходный цейсовский бинокль с гравировкой. Во втором — коллекция редких монет Парфянского царства, собранная «Аненербе». Подарки были подобраны идеально: инструмент для мужчины-правителя и артефакт для монарха, строящего новую национальную идентичность.

Шах взял бинокль, поднёс к глазам, покрутил механизм фокусировки. На его лице впервые появилось выражение, похожее на интерес. Потом он открыл второй ящик и долго, молча, рассматривал монеты.

— Немецкая наука, — произнёс он наконец на ломаном немецком, — самая точная в мире. А немецкие инженеры строят мою железную дорогу. Вы говорите о пути наших предков. Это хорошо. Что вам нужно для ваших… изысканий?

Фабер изложил просьбу: разрешение на временное использование удалённого плато для «метеонаблюдений и геодезических работ», а также доступ к архивам. Шах кивнул, не вникая в детали.

Реза-шах выслушал просьбу о площадке и архивном доступе с каменным лицом. Но когда речь зашла о дирижабле, его пальцы перестали барабанить по подлокотнику трона.

— Дирижабль? — переспросил он. — Такой, как у Цеппелина? Я читал. Но не видел.

— Не совсем как у Цеппелина, ваше величество, — сказал Фабер, делая шаг вперёд. Он видел искру интереса в глазах шаха. Нужно было её разжечь. — То, что прилетит, если позволит ваше великодушие, — это не просто дирижабль. Это LZ 129. Новейший, самый большой и совершенный корабль в мире. Он сейчас достраивается в Германии. В мире нет ничего подобного.

Шах молчал, глядя на него, приглашая продолжить. Фабер собрал в голове технические характеристики и облёк их в образ.

— Представьте, ваше величество, цилиндр из прочнейшей стали и алюминия. Длина — двести сорок пять метров. Это почти в три раза длиннее самого большого дворцового зала в Голестане. Окружность — сорок метров. Его каркас состоит из тридцати шести гигантских колец-шпангоутов, соединённых продольными стрингерами. На этот каркас, как кожу, натянута прочнейшая материя, пропитанная особым составом, чтобы выдерживать любую погоду.

Он говорил медленно, рисуя словами в воздухе. Шах следил за его руками.

— Внутри — не просто пустота. Внутри шестнадцать огромных газовых баллонов, наполненных водородом. Именно они поднимают корабль. Он несёт в себе двести тысяч кубометров подъёмного газа. Это больше, чем объём всего вашего тронного зала, умноженный на двадцать.

— А как он движется? — спросил шах. Его голос звучал уже без прежней отстранённости.

— Четыре двигателя, ваше величество. Самые мощные, какие делают в Германии. Каждый — как сердце двадцати грузовиков. Они вращают пропеллеры из особого сплава. Корабль плывёт в небе со скоростью курьерского поезда. Но его движение… оно не похоже на полёт самолёта. Он не ревёт и не дрожит. Он плывёт. Величественно, бесшумно, как горный орёл, парящий на восходящем потоке. С земли кажется, что это плывёт само небо.

Фабер сделал паузу, видя, как шах мысленно представляет себе эту картину.

— Его первый большой полёт, ваше величество, — продолжил Фабер, и в его голосе появились особые, почти торжественные нотки. — Первый вылет такого гиганта в мир. И он планируется не в Лондон, не в Париж и не в Нью-Йорк.

Он смотрел прямо в глаза шаха, вкладывая в каждое слово максимальную значимость.

— Его первым иностранным портом приписки в истории станет Тегеран. Столица Ирана. Немецкий корабль, вобравший в себя всю нашу волю и технический гений, свой исторический путь начнёт именно здесь. Лётчики и конструкторы уже называют этот маршрут не иначе как «путь к Шаху». Это будет событие, которое историки запишут в анналы на века. Первая страница истории воздушных гигантов будет связана с вашим именем, ваше величество, и с вашей страной.

Он посмотрел прямо на шаха.

— Он станет первым таким кораблём, который причалит на земле Ирана. Если, конечно, вы разрешите. Представьте его силуэт на фоне заснеженной вершины Демавенда. Немецкая техника и иранское небо. Это будет символ. Символ того, что наши народы могут достигать невозможного.

Реза-шах Пехлеви несколько секунд молчал. Потом он медленно откинулся на спинку трона. На его обычно суровом лице появилось выражение, которое Фабер с трудом мог определить как восхищение, смешанное с гордостью обладателя.

— Двести сорок пять метров… — повторил он, как бы проверяя масштаб. — И он может остановиться в воздухе.

— Да, ваше величество. Если вы пожелаете.

— Я желаю, — твёрдо сказал шах. Его взгляд снова стал пронзительным, государственным. — Пусть ваш летающий дворец прилетает. Я хочу на него посмотреть. И пусть мой сын, наследный принц, тоже посмотрит. Чтобы он знал, на что способны люди, когда у них есть воля и знание.

Он махнул рукой, и его секретарь, стоявший у трона, склонился в поклоне, готовясь записывать.

— Оформите все разрешения для доктора Фабера. По первому требованию. И чтобы к прилёту его… корабля всё было готово. Дороги, охрана. Я не хочу, чтобы у наших немецких гостей были проблемы на моей земле.

Он кивнул Фаберу, и это был уже не формальный жест, а знак уважения человека, говорящего с тем, кто принёс ему не просто новость, а образ будущего.

— Ваш дирижабль, доктор Фабер, — сказал шах напоследок, — должен быть таким же великим, как его описание. Я буду ждать.

Фабер вышел из тронного зала, понимая, что только что совершил не менее важное дело, чем заливка фундаментов. Он продал шаху не просто технику. Он продал ему мечту о могуществе, воплощённую в металле и газе. И шах купил её. Теперь его личный авторитет был поставлен на карту вместе с успехом всей операции. LZ 129 должен был не просто прилететь. Он должен был потрясти воображение монарха. И Фабер своими же словами поднял ставки до небес.

Аудиенция была закончена. В машине посол вздохнул с облегчением. Вольф молча делал пометки. Фабер смотрел в окно. Первый барьер был взят.

19–28 января. Работа.

Следующие дни слились в один непрерывный рывок. Разрешение шаха, подписанное и скреплённое печатью, открыло все двери. Но теперь нужно было делать реальную работу.

Топливо. Задача оказалась адской. «Стратегический резерв» стройки Трансиранской дороги охранялся как зеница ока. Вольф потратил три дня, пугая инженеров «особыми полномочиями» и телеграммами из Берлина, прежде чем они уступили: двадцать две тонны бензина в обмен на расписку, которую, как они знали, никогда не оплатят. Этого было мало. Фаберу пришлось через подставных местных торговцев скупать на базарах всё горючее, которое только можно было найти, — от авиационного бензина до более тяжёлых сортов, которые могли убить двигатели. К 25 января им удалось собрать и надёжно спрятать в замаскированных ямах-хранилищах чуть больше тридцати тонн горючей смеси сомнительного качества. Риск был чудовищный, но выбора не было.

Водород. Это была отдельная драма. Никаких баллонных парков в Тегеране не существовало. Фабер через связи в посольстве вышел на владельца небольшого химического завода, производившего кислоты. Тот согласился за огромный, неофициальный гонорар в рейхсмарках и под обещание немецких контрактов в будущем в авральном режиме переоборудовать одну из линий. К 28 января установка работала, наполняя первые, шаткие баллоны. Производительность была мизерной, но процесс пошёл. Расчёты показывали, что к середине февраля они смогут получить необходимый минимум.