Геринг был поглощён чертежами. «Каркас усилен, грузовой люк прорезают, — бормотал он, не глядя на Фабера. — Двигатели проверяют. Ваши метеосводки — уже в работе. Первый пробный подъём — через три недели, если не раньше. Так что ваш ответ к первому февраля должен быть только один. И он должен быть подкреплён готовой площадкой, а не болтовнёй». Он сунул Фаберу папку с последними расчётами инженеров и отмахнулся, как от назойливой мухи. Фабер был для него не пророком, а поставщиком данных для его инженерного гения.

Геббельс встретил его с сияющими глазами и свежей стопкой газетных полос. «Смотрите! Первая ласточка!» На странице научного приложения мелким шрифтом была статья «Новые интерпретации геологических аномалий в контексте миграционных теорий». Сухой, скучный текст, упоминавший те самые воронки. Машина была запущена. «Следующая волна — через неделю, когда вы будете на месте. Присылайте любые «находки», даже самые бредовые. Мы их оживим». Его прощание было самым человечным и самым страшным: «Возвращайтесь с победой, коллега. И помните — мир уже начинает верить в нашу сказку. Осталось сделать так, чтобы она сбылась».

И вот, стоя на перроне аэровокзала Берлин-Темпельхоф, Фабер ощущал этот набранный ход всем своим существом. Проект больше не был его личным, отчаянным блефом. Он стал государственной программой. На него работали цеха в Фридрихсхафене, метеорологи в штабах люфтваффе, пропагандисты на Унтер-ден-Линден. Он раскрутил маховик, и теперь этот маховик, лязгая шестернями амбиций, технологий и лжи, катился вперёд с собственной, неостановимой инерцией. Его, Фабера, уже не спрашивали, «возможно ли». Его спрашивали, «когда». Ему стало по-настоящему страшно.

Взгляд упал на безупречный профиль Вольфа, проверявшего багажные квитанции. Хельга фон Штайн. Мысль пришла внезапно и с грустью. Она была жестокой, циничной, своей в этом кошмаре. Но в её цинизме была какая-то усталая честность. Она не верила ни в какие «Валгаллы». Она верила в сделку, в выживание. С ней можно было бы молчать. Вольф же был идеальным продуктом системы — его холодная эффективность не оставляла щелей для чего-то человеческого. Она бы лучше смотрелась здесь, — думал Фабер. Хотя бы как напоминание о том, что даже в аду есть свои, понятные правила.

15 января. Вылет. Берлин — Стамбул.

Трёхмоторный «Юнкерс» Ju-52, прозванный «Тёткой Ю», взревел двигателями и тяжело оторвался от заснеженного поля. Берлин с его строгими геометрическими улицами и невысокими домами поплыл внизу, уменьшаясь, пока не превратился в игрушечный макет. Фабер смотрел в иллюминатор, пытаясь найти свою старую квартиру, Музейный остров, Рейхстаг — точки отсчёта его прежней и нынешней жизни. Всё это оставалось там, в прошлом. Впереди был только его мираж.

Вольф сидел напротив, раскрыв портфель и изучая шифровальные таблицы. Браун рядом смотрел в пустоту — его задача начнётся на земле. Полёт был монотонным гулом, тряской в облаках, бокалом тёплого эрзац-кофе.

Стамбул. Первая остановка.

Они приземлились на полевом аэродроме на европейском берегу Босфора. Воздух пах не углём и снегом, а мазутом, морем и чужой пряностью. Немецкие техники в комбинезонах уже возились у следующего «Юнкерса», загружая ящики с оборудованием — ту самую «геодезическую аппаратуру». Фабер, Вольф и Браун пересели. На всё — два часа. Фабер стоял у края лётного поля, глядя на минареты и купола в дымке на другом берегу. Золотой Рог, разделявший Европу и Азию. Последний рубеж привычного мира. Отсюда начинался путь «по следам ариев». Иронично: Гиммлер хотел бы видеть в этом сакральное пересечение. Для Фабера это была лишь точка на карте, отмеченная для дозаправки.

Стамбул — Анкара. Перелёт над Анатолией.

Второй этап. Ландшафт за окном резко сменился. Вместо равнин — коричневые, морщинистые горы Малой Азии, покрытые редким снежком, как плесенью. Бесплодные, бесконечные пространства. Именно здесь, — подумал Фабер, прижавшись лбом к холодному стеклу, — должен был пролетать LZ 129. Он пытался оценить: где тут можно спрятать дирижабль? Где экстренно сесть? Горы были безжалостны. Одна серьёзная поломка, один шквал — и гигантский сигарообразный корпус разобьётся о скалы. Его отчёт для Геринга должен был превратить эту абстрактную опасность в конкретные координаты, в прогнозы, в планы. От его слов теперь зависела жизнь экипажа и успех всей авантюры.

В Анкаре — лишь техническая остановка. Видны были новые, прямые проспекты, строившиеся Кемалем Ататюрком. Турция, отворачивающаяся от старой Османской империи, смотрела на Запад. И на Германию. Ещё один фактор в его уравнениях: как местные власти отнесутся к «научному дирижаблю»?

Анкара — Тегеран. Финальный бросок.

Последний отрезок. За окном поплыли солончаки, потом выжженные степи Иранского нагорья. Снег лежал пятнами в тени гор. Воздух в салоне стал разреженным, сухим. Фабер чувствовал нарастающую головную боль — не только от высоты.

Он раскрыл папку Геббельса. Там, среди прочего, была заметка о «растущем интересе шаха к арийскому наследию». Реза-шах Пехлеви не просто менял название страны. Он строил новую национальную мифологию. И Фабер со своим мундиром, званием и легендой об «арийских корнях» был идеальным подарком для этой мифологии. Он должен был играть роль живого моста между двумя «арийскими» государствами. Ещё одна маска. Ещё один слой лжи.

Самолёт пошёл на снижение. В коричневой дымке внизу проступили очертания невысоких гор, а затем — плоская, широкая равнина с рассыпанными по ней, как кубики, глинобитными домами и редкими островками зелени. Тегеран.

Двигатели изменили звук. Шасси с глухим стуком выпустились. Ещё один рывок, тряска — и пробег по неровному грунтовому полю.

Они приземлились.

Дверь открылась. В салон ворвался воздух — холодный, пыльный, с ароматом дыма, овечьего помёта и далёких гор. Звуки были чужими: гортанная речь на фарси, рёв осла, где-то далеко пел муэдзин.

Фабер застыл наверху трапа. Перед ним лежала не просто чужая страна. Это была арена. Арена, на которой ему предстояло за три недели совершить невозможное: найти площадку, организовать логистику, подготовить инфраструктуру для мифа, дать ответ, который запустит или остановит гигантскую государственную машину. И всё это — под присмотром своих же надзирателей, под прицелом британской разведки, под взглядом нового союзника-шаха, чьи ожидания он тоже должен был оправдать.

16 января 1936. Германское посольство, Тегеран.

Посольство оказалось роскошной виллой в европейском стиле, островком Берлина в азиатской пыли. Посол, усталый дипломат старой школы, принял Фабера и Вольфа без энтузиазма. Ему не нужны были поднадзорные «специалисты» с особыми полномочиями, способные рушить его годами выстроенные отношения.

— Ваши комнаты на втором этаже, — сухо сказал он. — Доктор Фабер, ваша аудиенция у шаха предварительно назначена на послезавтра, 18-е. Я буду сопровождать вас. Протокол требует этого.

Фабер кивнул. Остаток дня он и Вольф потратили на разбор оборудования и изучение карт Тегерана и окрестностей. Нужно было всё и сразу: площадка, топливо, контакты.

17 января. Поиск площадки.

С рассветом Браун уже ждал у посольства за рулём трофейного «Опеля Капитана». Фабер и Вольф объехали все обозначенные на немецких картах участки на окраинах города. Одни были слишком близко к британскому кварталу, другие — на пути сезонных водных потоков, третьи — слишком малы. К полудню, раздражённый и пропыленный, Фабер приказал ехать дальше на юг, к предгорьям. Там, в двадцати километрах от города, они нашли то, что искали: обширное каменистое плато, ровное, как стол. Со стороны гор его прикрывал невысокий хребет. Подъездная грунтовая дорога уже существовала — её проложили для какой-то заброшенной стройки. Площадь позволяла разместить не только дирижабль, но и временный лагерь.

— Здесь, — сказал Фабер Вольфу, выходя из машины. — Отметь координаты.