— А, — наконец произнёс он. Голос был таким же, как в кинохронике, только тише. — Ваш герой, Гиммлер.

Он повернулся к рейхсфюреру СС, но глаза не отвёл от Фабера.

— Снова отличился.

Он сделал шаг вперёд. Теперь они стояли лицом к лицу. Фабер почувствовал слабый запах одеколона и кожи.

— Сначала нашёл нам сокровища, — продолжил Гитлер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Потом дал нам инструмент для их поиска. А теперь… — он слегка наклонил голову, — теперь и свою кровь отдал. Еврейская пуля только подтвердила важность вашей работы, герр Фабер. Она придала ей вес.

Он протянул правую руку. Не за наградой, а для рукопожатия.

Фабер действовал на автомате. Чёткий удар каблуками, рука к козырьку фуражки.

— Хайль Гитлер!

Он опустил руку и взял протянутую ладонь.

Рукопожатие было крепким, сухим. Пальцы Гитлера сжали его кисть с неожиданной силой. Это рукопожатие длилось не больше двух секунд. Но за эти две секунды в голове Фабера пронеслась целая жизнь. Он видел экраны своих лекций в будущем. Видел хронику, где эта же рука отдавала приказы. Видел лица людей из того поезда в 1934 году, которые говорили: «Он знает нашу боль». И теперь эта рука сжимала его, живого, стоящего здесь, в самом центре кошмара.

Гитлер отпустил его руку.

— Берегите его, Гиммлер, — сказал он, наконец отводя взгляд и обращаясь к рейхсфюреру. — Такие умы — редкость. Они соединяют прошлое с будущим. Кровь с почвой.

Он кивнул Фаберу, уже полуобернувшись к следующему офицеру.

Шедший за Гитлером адъютант дал Фаберу небольшую чёрную коробочку. В ней на красном бархате лежал Железный крест. Рядом, уже приколотая к небольшой планке, — чёрная лента знака за ранение.

— За вашу преданность и пролитую кровь, герр Фабер, — сказал он, вручая коробку. — Продолжайте. Ваша работа — тоже оружие.

И он пошёл дальше.

Фабер остался стоять по стойке «смирно». Ладонь, которую только что жал Гитлер, горела.

Торжественная часть продолжалась. Говорили речи, вручали награды. Фабер уже ничего не слышал. Слова Гитлера звучали у него внутри, как эхо в пустой пещере.

Он смотрел на спины людей перед собой. Командиры зондеркоманд, те, кто с «Эрнтегератом» обыскивал стариков и женщин. Им аплодировали.

Герман Геринг стоял в свите фюрера. Его массивная фигура в белом парадном мундире выделялась среди чёрных мундиров СС. Он улыбался, кивал, пожимал руки. Но его маленькие, живые глаза под тяжёлыми веками быстро и оценивающе скользили по строю.

Он заметил Фабера ещё до того, как Гиммлер начал что-то шептать фюреру. Узнал сразу — худощавая фигура, бледное лицо, слишком новый мундир на нём сидел, как на манекене. Геринг помнил этого выскочку-археолога. Помнил вечер в Каринхалле, когда тот одним махом обезценил половину его художественной коллекции. А потом, чтобы загладить вину, подарил идею про дипольные отражатели. Полезная идея. Но Герингу не нравилось чувствовать себя обязанным. Особенно — какому-то учёному крысе из «чёрного ордена» Гиммлера.

Он наблюдал, как Гитлер остановился перед Фабером. Слушал, как Гиммлер, подобострастно склонившись, перечислял заслуги: сокровища, приборы, покушение. Видел, как фюрер оживился, узнав «героя». Видел это рукопожатие.

У Геринга на мгновение пропала улыбка с лица. Губы сжались в тонкую, недовольную линию.

Он чувствовал, как его обходят. Всё шло не так. Войска, его люфтваффе, — это сила, это сталь и огонь. А тут — какая-то возня с древними черепками. И из этой возни Гиммлер и этот щуплый доктор делают целое состояние. «Операция Возвращение». Геринг знал цифры. Знал о потоке ценностей, который оседал в закромах СС и утекал в швейцарские банки. Он вклинился в эту схему, потребовав свою долю за транспортировку на «Юнкерсах». Но это было жалкой крохой с барского стола. А главный пирог пожирал Гиммлер.

И теперь этого Фабера, этого ключика к сокровищнице, лично жал за руку фюрер. Публично. При всех. Это был очередной триумф Гиммлера. И Геббельса тоже, чёрта с два. Министр пропаганды уже потирал руки, предвкушая завтрашние заголовки. А он, Геринг, стоял тут как почётный статист.

Его взгляд скользнул с Фабера на Гиммлера. Тот стоял, выпрямившись после доклада, и на его лице застыло выражение тихого, безмерного торжества. Это выражение Геринг ненавидел больше всего на свете.

Фюрер двинулся дальше. Геринг последовал за ним, снова водрузив на лицо широкую, добродушную улыбку. Он хлопнул по плечу следующего офицера, что-то громко и одобрительно сказал. Но мысли его были далеко.

«Хорошо, — думал он, шагая по мрамору. — Очень хорошо, Генрих. Расти своего гения. Греби сокровища лопатой. Но помни — войну выигрывают не лопатами. Её выигрывают бомбами. И самолётами. А они — мои».

Он решил, что нужно будет ещё раз внимательно изучить отчёты о «культурных находках». Возможно, транспортные расходы Люфтваффе стоит… пересмотреть в сторону увеличения. Настоящее партнёрство должно быть взаимовыгодным.

А этого Фабера… Геринг бросил на него последний взгляд через плечо. Тот всё ещё стоял по стойке «смирно», будто загипнотизированный. «Посмотрим, как долго ты протянешь, дружок, — подумал Геринг с холодной усмешкой. — Когда между молотом Гиммлера и наковальней войны окажешься ты сам. Мне тогда понадобятся не твои карты, а твои мозги. И ты их отдашь. Как отдал идею про фольгу».

Он развернулся и пошёл за своим фюрером, уже строя в голове планы, как выжать пользу из этой нелепой ситуации. Обида и зависть горели в нём тугими, тяжёлыми углями. Но Геринг умел ждать.

Когда строй наконец распустили, к Фаберу подошёл Йозеф Геббельс. Министр пропаганды сиял, как ребёнок, получивший лучший подарок.

— Великолепно, герр Фабер! — воскликнул он, хватая его руку обеими руками и тряся её. — Этот момент! Фюрер, узнавший вас лично! Это сильнее любой статьи. Живой символ стойкости. Народ это оценит. Мы обязательно используем это. Обязательно!

Фабер что-то пробормотал в ответ. Геббельс уже отошёл, что-то оживлённо обсуждая с адъютантом.

По пути к выходу, в мраморном вестибюле, Фабер наткнулся на Альбрехта Рюдигера. Тот стоял в стороне, в группе гражданских сотрудников «Аненербе». Их взгляды встретились на секунду. Рюдигер быстро, почти незаметно кивнул. На его лице не было ни злорадства, ни страха. Только пустота и полная, ледяная отстранённость. Человек, который сделал свою ставку, не выиграл её, и теперь просто наблюдал.

На улице падал мокрый снег. Чёрный «Мерседес» с Брекером за рулём уже ждал его у подъезда. Фабер сел на заднее сиденье. Он смотрел в окно на мелькающие огни праздничного Берлина. Где-то в этих домах люди наряжали ёлки, собирались за столом. Говорили о подарках, о мире, о новом годе.

Он разжал кулак и ещё раз посмотрел на свою ладонь. Ничего. Ни шрама, ни отметины. Только обычная кожа. Но он знал, что это не так. Что-то в нём изменилось навсегда. Его рукопожатие с Гитлером не было концом. Оно было началом чего-то нового. Теперь он был не просто чиновником или учёным на службе. Он был их героем. Человеком, которого лично отметил фюрер. И с этой меткой жить было в тысячу раз опаснее, чем просто быть рядовым винтиком. Теперь от него ждали величия. И он должен был его изображать.

Машина тронулась, увозя его в рождественскую ночь. Фабер закрыл глаза. Боль в спине утихла, сменившись новой, глубокой усталостью.

--------------------------------

Blut und Boden — «Кровь и почва» — это расовая и националистическая идеологема, утверждающая неразрывную связь между народом (кровью, происхождением) и его «родной землёй» (почвой), рассматриваемая как основа национальной идентичности и самобытности. Активно использовалась нацистами для оправдания расовой политики, но также имеет корни в более ранней неоромантической мысли. Нацистская идеология использовала этот лозунг для продвижения идеи «расово чистой» нации, живущей на своей земле, и оправдывала экспансию и «жизненное пространство» (Lebensraum). Лозунг до сих пор используется ультраправыми движениями, например, неонацистами и сторонниками превосходства «белой расы».