Иными словами — ссылка. Та же золотая клетка, но теперь с решёткой из медицинских предписаний.

Баронесса Магдалена фон Штайн встретила его в прихожей. Она была в тёмном шерстяном платье, её волосы убраны в строгый, но изящный узел. На лице — та же вежливая, ничего не выражающая маска.

— Добро пожаловать обратно, гауптштурмфюрер, — сказала она, слегка склонив голову. — Мы рады, что вы идёте на поправку. Для вас приготовлены комнаты на втором этаже, с видом на парк. Там тише.

Она говорила «мы», но в особняке, кроме неё, Фоглера и пары приходящих слуг, никого не было. Ни нового надзирателя, ни новой «няньки». Отсутствие Хельги в роли его тени поначалу резало слух. Её не было за завтраком, она не проверяла его портфель, не сопровождала в вынужденных коротких прогулках по заснеженному парку. Вместо неё появилась пожилая экономка, фрау Хофман, которая приносила еду на подносе и будила его для перевязок.

Сама баронесса теперь держалась иначе. Она не играла по вечерам на пианино. Не вела с ним тех странных, отстранённых бесед о прошлом. Она появлялась только для того, чтобы справиться о его самочувствии или передать пришедшую на его имя почту — официальные открытки от коллег по «Аненербе», бюллетени общества. Её любезность была безупречной, как новая ваза на камине: красивой, холодной и абсолютно пустой. Казалось, она выполняла обязанность, не более того. Её интерес к нему как к «генетическому материалу» испарился вместе с её служебными полномочиями. Теперь он был просто раненым офицером на её попечении — обузой, вписанной в график её дня.

Однажды, когда фрау Хофман меняла ему повязку, он не выдержал и спросил:

— А обершарфюрер фон Штайн… её перевели?

Экономка пожала плечами, не поднимая глаз от бинтов.

— Не в курсе, герр гауптштурмфюрер. Баронесса не обсуждает со мной служебные перемещения.

Фоглер, которого он встретил в библиотеке, ответил суше:

— Обершарфюрер фон Штайн отстранена от обязанностей по сопровождению. Расследование инцидента завершено, её действия признаны правильными, но… решили, что вам требуется иной режим. Пока вы здесь, вашу безопасность обеспечиваю я.

И всё. Ни замены, ни объяснений. Просто вакуум. Фабер ловил себя на мысли, что скучает по её молчаливому присутствию. По её умению быть невидимой и всё видеть. По той чудовищной, но честной сделке, которая хоть как-то структурировала этот абсурд. Теперь был только распорядок: завтрак, перевязка, прогулка под присмотром Фоглера, обед, чтение, ужин, сон. Дни текли медленно и одинаково, как вода по стеклу.

Единственным посетителем за всё время стал в середине декабря Вольфрам Зиверс. Он приехал на час, выпил с баронессой чаю в гостиной, а потом на десять минут поднялся к Фаберу.

— Вы выглядите лучше, — констатировал он, стоя у окна и глядя в парк. — Рейхсфюрер спрашивает о вашем здоровье. Он доволен, как вы держитесь.

Фабер сидел в кресле, укутанный пледом.

— Передайте рейхсфюреру мою благодарность за заботу.

— Передам. Готовьтесь. После Рождества вас ждёт возвращение к работе. Ваши исследования по картам миграций признаны крайне ценными. — Зиверс повернулся, и его взгляд стал цепким. — И ещё. Двадцать четвёртого декабря будет торжественная церемония в Рейхсканцелярии. Награждение отличившихся в этом году. Вы приглашены. Фюрер будет присутствовать лично.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Это большая честь, Фабер. Не подведите. Ваше присутствие там… важно для имиджа всего «Аненербе». Для имиджа новой науки рейха. Одежда будет доставлена. Фоглер сопроводит вас.

Зиверс уехал. Фабер остался сидеть в кресле, глядя на заснеженные ветви за окном. Большая честь. Он попытался ощутить гордость, волнение, страх. Не вышло. Была только та же усталость и тихий звон в ушах, оставшийся после выстрелов. Он думал о Хельге. Где она сейчас? В каком архиве перекладывает бумаги? Злится ли на него за свой провалившийся шанс? Или уже просто старается забыть?

За день до церемонии привезли новый мундир. Безупречного кроя, с нашитыми знаками отличия гауптштурмфюрера и лентой «Аненербе». Фоглер помог ему примерить. Ткань была жёсткой, швы давили на не до конца зажившие мышцы.

— Сидит отлично, — сказал Фоглер без эмоций. — Завтра в шестнадцать тридцать я буду ждать вас у автомобиля.

Вечером двадцать третьего декабря баронесса зашла в его комнату. Она несла небольшой свёрток в тёмной бумаге.

— На удачу, — сказала она, положив свёрток на прикроватный столик. В её голосе не было ни намёка на старую фамильярность. Только ровная, гостеприимная вежливость хозяйки дома. — Завтра важный день. Желаю вам хорошо себя чувствовать.

Она вышла, не дожидаясь ответа. Фабер развернул бумагу. Внутри лежал простой чёрный галстук из тонкого шёлка. Без записки, без намёка. Просто галстук. Дорогой и абсолютно безликий, как всё в этом доме.

Он положил его обратно. Лёг в постель и долго смотрел в темноту, прислушиваясь к тишине особняка. Завтра он снова выйдет в свет. Не как ссыльный, не как больной, а как герой. И ему предстояло пожать руку человеку, чей портрет висел в каждом учреждении этой страны.

Ему всё ещё не хватало Хельги. Её молчаливого понимания правил этой игры. Теперь он был в ней совсем один.

24 декабря 1935 года. Берлин. Новая Рейхсканцелярия.

Зал для приёмов был полон. Под высокими потолками, украшенными орлами и гирляндами из дубовых листьев, стояли офицеры. Сотни человек. В основном чёрная форма СС, но были и серые мундиры вермахта, и коричневые рубашки СА. Все выстроены в безупречные шеренги. Воздух гудел от приглушённого говора и звяканья шпор.

Йоганн Фабер стоял в третьем ряду. Его новый мундир гауптштурмфюрера СС, сшитый на заказ, всё ещё пахнул сукном, сидел чужо и жестко. Под тканью, на левой стороне спины, ныло. Глупая, тупая боль, которая возвращалась при каждом неловком движении. Врачи говорили, что так и будет. Возможно, всегда.

Он смотрел прямо перед собой, в спину офицера в первом ряду. Дышал ровно и неглубоко, чтобы не побеспокоить шрам. Рядом, чуть сзади, как тень, стоял обершарфюрер Брекер, его новый сопровождающий. Фабер чувствовал на себе его взгляд, пристальный и неотрывный.

Тишина упала внезапно. Словно кто-то выключил звук. Все замерли. Потом в дальнем конце зала распахнулись высокие дубовые двери.

Вошел Адольф Гитлер.

Он шёл не спеша, один, оставляя свиту позади. Его простой френч защитного цвета резко выделялся на фоне чёрного и серого моря мундиров. Рядом с ним шагал Генрих Гиммлер, маленький, в очках, что-то беззвучно шепча.

Они двигались вдоль шеренг. Гитлер останавливался перед каждым вторым или третьим офицером. Гиммлер что-то говорил ему на ухо. Фюрер кивал, иногда задавал короткий вопрос. Его голос был негромким, резким, слова отрывистыми. Потом он вручал небольшую чёрную коробочку, иногда просто пожимал руку, хлопал по плечу. И двигался дальше.

Фабер следил за его приближением. Сердце стучало где-то в горле, ритмично и гулко. Он вспомнил, как стоял в похожем строю на плацу, будучи студентом. Как волновался перед экзаменом. Это было другое волнение. Теперь в его животе лежал тяжёлый, холодный камень.

Гитлер остановился в двух шагах от него. Фабер уставился в пространство над его правым плечом, как того требовал устав. Он видел его периферическим зрением: сосредоточенное лицо, знаменитые усы, пронзительный, блуждающий взгляд.

Гиммлер поспешно шагнул вперёд и склонился к уху фюрера. Фабер расслышал только обрывки: «…гауптштурмфюрер СС… доктор Фабер… „Аненербе“… приборы… покушение у Бранденбургских ворот…»

Взгляд Гитлера остановился на Фабере. Он смотрел на него несколько секунд, изучающе, без выражения.