— Их битвы, — продолжил Фабер, — отпечатались на земле шрамами. Я это чувствовал кожей. И… я видел другое. Британцы. В 1922 году, в пустынях Раджастана. Они нашли странные образования. Огромные, идеально круглые воронки в скальной породе. Ни кратеров от метеоритов, ни следов вулканов. Они не знают, что это. А я… в том состоянии… понял. Это удары. Удары оружия, которого у нас сейчас нет. Оружия наших предков. От той мощи камни плавились, как воск. Где оно теперь — не знаю. Но во сне… после… мне открылось название. Места, где подобное знание могло сохраниться. Шамбала.

Слово, произнесённое в тишине кабинета, прозвучало как удар гонга. Гиммлер аж подался всем телом вперёд. Геринг хмыкнул, но уже без прежней уверенности — мистика была не его стихией, но масштаб завораживал даже его. Геббельс записывал что-то в блокнот быстрыми, жадными штрихами.

— Но был и ещё один образ, — голос Фабера стал тише, почти шёпотом, заставляя всех инстинктивно прислушаться. — Чёткий. Ясный. Как будто я стоял там. Не сон. Видение. Зов. Просьба… нет, приказ предка. Вернуть главное. Сокровищницу. Не ту, что разбросана по миру. Главную.

Он обвёл взглядом стол.

— Я могу показать. Дайте мне бумагу. Карандаш.

Гитлер, не отрывая от него взгляда, молча кивнул стоявшему у стены адъютанту. Тот быстро положил перед Фабером чистый лист плотной бумаги и чёрный графитовый карандаш.

Фабер взял карандаш. Его пальцы, привыкшие к перу и кисти для чертежей, обхватили грифель твёрдо. Он на секунду закрыл глаза, будто собираясь с мыслями, а на самом деле — выстраивая в голове образы из памяти другого времени. Он начал рисовать.

Сначала — схематичная карта мира. Не подробная, а силуэтная. Он жирно обвёл контур Европы, поставил точку — Берлин. Потом провёл линию на юго-восток. Через Чёрное море, через Кавказ. Остановился, поставил вторую точку — Иран. От неё линия пошла дальше, резко на восток, через горы, и уткнулась в треугольник Индостана. Всё это он делал быстро, уверенными штрихами. Потом обвёл индийский треугольник несколько раз, делая его жирным, тёмным центром притяжения.

Он отложил первый лист. Взял второй. Здесь он перестал быть картографом и стал архитектором. Он нарисовал храм. Не с натуры, конечно, но так, как его изображали на открытках и в путеводителях, которые он листал в другом веке.

Высокая, многоярусная башня-гопурам, покрытая резьбой. Длинные, протяжённые стены. Он не вдавался в детали, давал только форму, масштаб, ощущение древней и подавляющей мощи.

Третий лист. Здесь он нарисовал план. Вид сверху. Внутренний двор, коридоры. И пять помещений, отмеченных у входа.

Нарисовал груды монет, сундуки, цепи и слитки, уложенные штабелем, чаши в которых сверкают самоцветы, огромную золотую со змеями, золотой трон. И рядом с троном — человеческую фигуру в рост, но не человека, а статую с несколькими руками.

Он рисовал, полуприкрыв глаза, его лицо было абсолютно спокойным и сосредоточенным. Движения руки были точными, без сомнений. Он не смотрел на реакцию. Он знал, что они видят. Они видели не бред сумасшедшего. Они видели человека, который с холодной ясностью переносит на бумагу чёткие образы, рождённые не в воображении, а в памяти. Его собственной, будущей памяти.

Он положил карандаш и отодвинул от себя третий лист. Потом взял четвёртый, последний. Здесь он дал волю руке. Золотой трон, покрытый чеканкой. Гирлянды из массивных золотых цепей, толщиной в руку, лежащие на полу, как змеи. Горы сверкающих камней, высыпавшихся из разбитых ларцов. И снова статуя — на этот раз только её часть, лицо с закрытыми глазами из тёмного, отполированного металла, увенчанное тяжёлой золотой короной.

— Вот, — тихо сказал Фабер, откладывая карандаш. Его голос снова звучал обычно, без намёка на транс. — Сокровищница ариев. Там, куда они принесли свою силу и свою добычу. Там, где она ждёт. Предок просил… приказал вернуть это истинным потомкам. Нам.

Он умолк. В кабинете не было слышно ничего, кроме тихого потрескивания дров в камине. Все пятеро мужчин смотрели на разложенные на столе листы. На стрелу, ведущую в самое сердце Британской Индии. На план таинственного храма с шестью запечатанными комнатами. На грубое, но детальное изображение золотого трона и цепей.

Геббельс перестал писать. Он смотрел на рисунки, как голодный смотрит на пир. Его ум уже сочинял заголовки.

Геринг смотрел, нахмурившись. Его практичный ум отчаянно сопротивлялся, цепляясь за несуразность: сон, видения… Но масштаб изображённого богатства был слишком реален, слишком осязаем. Это было не абстрактное «наследие». Это был инвентарный список.

Гиммлер смотрел, и его лицо сияло. Здесь было всё, о чём он мечтал. Зов крови. Тайное знание, открытое избранному. Материальное подтверждение мифа. И конкретная, пусть и фантастическая, цель. Его «Аненербе» получало не задание, а миссию.

И Гитлер. Он медленно поднял глаза с рисунков на Фабера. Его взгляд был тяжёлым, непроницаемым. В нём не было восторга Гиммлера. Не было жадности Геринга. Была холодная, расчётливая оценка. Он смотрел на человека, который только что, в его кабинете, бросил на стол идею, сравнимую по дерзости с планом завоевания жизненного пространства. Идею, которая могла быть гениальной мистификацией, бредом раненого мозга… или ключом к легенде, в которую он, фюрер, должен был верить, потому что только вера в избранность двигала им вперёд.

Он долго молчал. Потом его рука потянулась к листу с троном. Он притянул его к себе и стал разглядывать.

— Шамбала… — произнёс он наконец, растягивая слово. — Храм в Индии. Комнаты с золотом. Вы утверждаете, что это не сон, а… откровение?

— Я утверждаю, что это образ, который мне был явлен, мой фюрер, — ответил Фабер, глядя ему прямо в глаза. — В таком виде, что я могу его нарисовать. Я могу описать запах камня в тех коридорах. Прохладу, исходящую от золотых цепей. Всё остальное… будет проверяться. Лопатой. И волей.

Тишина после его слов повисла тяжёлым, звенящим пологом. Её нарушил не Гитлер и не Гиммлер. Нарушил Геббельс. Он оторвался от своего блокнота и спросил первое, что пришло в голову его прагматичной, пропагандистской натуре.

— А сколько… там? — его голос звучал сдавленно, будто он боялся спугнуть только что родившуюся сказку. — Хотя бы примерно.

Фабер не стал делать вид, что считает в уме. Он ответил сразу, ровным тоном эксперта, дающего заключение.

— Золота в слитках, изделиях, троне, статуе и цепях — около двадцати тонн. Возможно, больше. Камни, древние украшения, реликвии из драгоценных металлов…

Фабер пододвинул один из рисунков.

В самом святилище находится огромная статуя Вишну, лежащего на змее Ананта-Шеше. Ее длина составляет около 5,5 метров Высота этой статуи около метра. Вес около 8 то чистого золота.

Около 1200 массивных цепей, многие из которых украшены изумрудами и рубинами. Длина золотых цепей около 5 метров. Звенья с ладонь. Вес одной может достигать 10 килограммов золота

Более 400 золотых ожерелий с крупными изумрудами. Драгоценные камни исчисляются мешками и тысячами изделий. Они не только украшают статуи, но и хранятся в виде россыпей и массивных украшений Целые мешки с неоправленными камнями. Одних только бриллиантов в одной из главных статуй оценивается в 780 000 штук.

Их стоимость в современных ценах… — он сделал крошечную паузу, — около 10–15 миллиардов рейхсмарок. Может больше.

В воздухе словно щёлкнул огромный, невидимый выключатель. Геринг аж подался всем телом вперёд, его пухлые пальцы впились в подлокотники кресла. Миллиарды. Это было не абстрактное «наследие». Это была конкретная сумма, которая создать и содержать большую армию. За весь прошедший тридцать пятый год содержание всей армии Германии обошлось в 5–6 миллиардов, а здесь сумма вдвое, втрое большая.