Примерно через три часа после смены курса Гитлеру стало хуже.

Сначала он списал это на спад адреналина, на откат после невероятного напряжения «набега». Он сидел в кают-компании и чувствовал необъяснимую, нарастающую слабость. Потом появилась сухость во рту, странная, вязкая. Он попросил воды. Чашка дрожала в его руке, вода пролилась на мундир. Потом началось двоение в глазах. Он пытался читать, но буквы поплыли, расплылись, как будто бумага подёрнулась масляной плёнкой. Он попытался встать — и чуть не упал, схватившись за край стола. Мышцы рук не слушались, были ватными, не его собственными. Появилось ощущение, будто кожа на лице и губах онемела, словно после укола новокаина, но только это онемение шло изнутри и не проходило.

Он позвал своего личного врача, Теодора Морелля. Тот встревоженный, начал обычный осмотр: пульс, давление, язык. Пульс был учащённым, давление в норме. Горло не красное. Лихорадки не было. Морелль, всегда уверенный в себе, растерялся. Он тыкал пальцем, просил проследить глазами, задавал вопросы о еде, о сне. Ответы были бессвязными. Гитлер жаловался на онемение губ, на то, что ноги словно чужие.

— Вероятно, сильнейшее нервное истощение, мой фюрер, — бормотал Морелль, но в его глазах читался чистый, животный страх. Он не понимал, что происходит. — Нужен полный покой. Инъекция витаминов…

Но с каждой минутой Гитлеру становилось всё хуже. Слабость накатывала волнами, сковывая тело. Речь стала замедленной, нечёткой. Он пытался что-то сказать Герингу, который, услышав шум, ввалился в каюту, и слова выходили путаными, спутанными.

Геринг замер на пороге, его пухлое лицо обезобразила гримаса ужаса. Он видел, как его фюрер, ещё утром сиявший энергией, теперь медленно погружался в какую-то тихую, беспомощную трясину. И этот ужас был двойным: за жизнь Гитлера и за себя. Он, Герман Геринг, был ответственным. Это он организовал этот полёт, это он был рядом. Если фюрер умрёт здесь, в небе над океаном, в этой жестяной банке… Вопрос о преемственности решится не в его пользу. В Берлине остались Гиммлер и Геббельс. У них будут руки чисты, а у него — труп вождя на руках. Но это были мысли на завтра. Сегодняшний, немедленный ужас был проще и страшнее: экипаж дирижабля состоял не только из его людей. Здесь были и эсэсовцы Гиммлера. Если новость вырвется наружу, пока они ещё в воздухе, бунт или паника были неминуемы. А в панике на борту перегруженного, летящего на пределе топлива дирижабля умирали все. Сразу.

Четверо телохранителей СС из личной охраны «Лейбштандарта», услышав движение, тихо заняли позиции по углам каюты. Они не двигались, не задавали вопросов. Они стали молчаливыми, каменными свидетелями разворачивающейся на их глазах трагедии. Их тренированные лица были непроницаемы, но в их позах читалась скованность абсолютного шока.

Гитлер тоже боялся. Но его страх был иного рода. Он не боялся смерти как конца. Он боялся этой унизительной, ползучей слабости. Организм, который он всегда заставлял служить своей титанической воле, теперь отключался кусками, без его согласия. И в его помутневшем сознании, привыкшем к мистическим объяснениям, сложилась страшная картина. Это было наказание. Они что-то не доделали. Оскорбили духов места. Неправильно забрали золото. Или… не забрали что-то важное. Проклятие древнего храма настигло его здесь, в небе.

Ночь на 11 февраля. Каюта фюрера.

Силы покидали его быстро. Дышать становилось труднее, каждый вдох требовал усилия. Голова отяжелела, он не мог её держать прямо. Геринг, сидя на краю койки, держал его за безвольную руку, и его пальцы дрожали.

Гитлер собрал последние остатки воли. Его голос был хриплым, слова давились, но смысл был ясен, слова услышали все присутствующие.

— Герман… — выдохнул он. — Ты… был со мной… в последнем походе. Не Генрих… не Йозеф… Ты.

Он с трудом перевёл дух, его глаза, остекленевшие, пытались поймать взгляд Геринга.

— Если я… умру… Ты. Ты должен… возглавить Рейх. Боевому вождю… и править… Понимаешь?

Геринг кивал, не в силах вымолвить ни слова. В его голове завывала сирена тревоги и ликования. Это было оно. Законное право. Устное завещание вождя, сказанное перед свидетелями. Но устного мало. Нужен документ.

— Мой фюрер… — его собственный голос звучал сипло от волнения. — Нужно… оформить. Приказ. Чтобы не было сомнений. Позвольте…

Он оглянулся. Нужна была бумага с печатью. Но её не было. Тогда он схватил планшет что лежал на столе, взял чистый лист. Рука дрожала, но почерк он выводил чёткий, каллиграфический, как у писаря, стараясь, чтобы каждая буква была законченным юридическим фактом. В верхнем углу он крупно написал: «Приказ фюрера № 1/воздух». Дата. Координаты, которые он сгоряча взял с потолка: «Аравийское море, широта… долгота…».

«По причине резкого ухудшения здоровья и в условиях нахождения вне территории рейха, я, Адольф Гитлер, фюрер и рейхсканцлер Германии, настоящим назначаю министра авиации Германа Геринга своим единственным преемником на посту руководителя государства, верховного главнокомандующего и лидера НСДАП. Он облекается всей полнотой моей власти до дальнейшего распоряжения. Дано собственноручно в полёте. Адольф Гитлер».

Он протянул лист и перо Гитлеру. Подпись у Гитлера получилась кривой, размазанной, похожей на падающую молнию. Но она была.

— Капитан, доктор, парни, — резко сказал Геринг, оборачиваясь к телохранителям. — Ваши подписи.

Капитан, врач и телохранители, бледные как полотно, по очереди подошли. Каждый, щёлкнув каблуками, ставил свою подпись, звание и номер удостоверения СС. Они подписывали смертный приговор своему фюреру и рождение нового хозяина. Никто не посмел отказаться.

Гитлер молчал, тяжело дыша. Но его стекленеющий взгляд блуждал по каюте, искал что-то. Пальцы беспомощно пошевелились на одеяле.

— Оружие… — прошептал он с невероятным усилием, и слово вышло спутанным, но понятным. — Без оружия… в Валгаллу… не пустят.

В каюте все замерли, пораженные не только физическим крахом, но и этим последним, ясным проблеском его сознания, уцепившегося за древний миф. Он думал не о рейхе. Он думал о том, что ждёт его после.

Один из молодых телохранителей СС, стоявший у двери, понял первым. Его рука потянулась к бедру, к чёрным ножнам парадного кортика с эмблемой «Мёртвая голова». Но он замешкался, его взгляд в панике метнулся к Герингу — можно ли?

Геринг действовал молниеносно. Он резко шагнул к солдату, и его движение было лишено обычной тяжеловесности — только властная целеустремлённость.

— Давай, — бросил он не приказным тоном, а каким-то низким, густым, не терпящим ни секунды промедления.

Телохранитель, побледнев ещё больше, дрожащими руками расстегнул крепление и протянул кортик. Геринг выхватил его. На мгновение он задержал взгляд на узкой полоске полированной стали, на рукояти, с орлом. Это было не просто оружие. Это был символ. И теперь он, Герман Геринг, вручал его.

Он повернулся к койке, опустился на одно колено, чтобы быть на уровне глаз угасающего вождя. Его движения вдруг обрели какую-то странную, почти рыцарскую церемониальность.

— Мой фюрер, — его голос охрип от сдерживаемых эмоций. — Ваше оружие. Вы воин. Вы всегда им были.

Он вложил рукоять кортика в слабеющую, почти нечувствительную руку Гитлера. Пальцы не сомкнулись. Геринг обхватил его кисть своими могучими ладонями, сложив их вокруг холодной рукояти, зафиксировав хватку. Так и остался на коленях, держа руки фюрера в своих, словно совершая последний, страшный обряд посвящения или передачи власти.

Гитлер повернул голову. Его взгляд, уже почти невидящий, скользнул по стали, по рукам Геринга, держащим его собственные. На его губах, потерявших чувствительность, дрогнуло нечто вроде тени, попытки кивка или улыбки. Страх в его глазах на мгновение сменился чем-то иным — признанием, смирением, готовностью. Он сжимал оружие, которое держал для него другой. Это был последний, немой договор: Я принимаю свою судьбу воина. Ты принимаешь моё царство.