2 июля, 14:20. Штаб СС в Оснабрюке.

Дежурный офицер, получив подтверждение от Келера, звонил в Ганновер:

— Соедините с транспортным отделом. Срочно. Из Оснабрюка следует машина с гауптштурмфюрером СС Фабером. Приказ из Берлина — посадить на ближайший экспресс до Берлина. Выделите сопровождающего. Встречайте на въезде в город у контрольного пункта. Время — примерно 18:30.

Машина рейха начинала работать, как конвейер. Каждое звено знало свою функцию.

2 июля, 18:40. Ганновер, центральный вокзал.

«Адлер» действительно встретили у КПП. Фабера быстро пересадили к унтершарфюреру СС из местного гарнизона — молодому, сосредоточенному парню с портфелем и безупречными перчатками.

— Сейчас будет скорый поезд D 21 "Berliner" — в 20:20. Билеты. Вам в купе, — кратко проинструктировал он.

Два часа Фабер провёл, сидя на жесткой скамье перрона под присмотром сопровождающего, который не вступал в разговоры, а только смотрел на часы и на пути. Пыль на шинели Фабера засохла серым налётом. Он был живым пятном беспорядка в стерильной, пропагандистской чистоте вокзала, где со стен смотрели плакаты с улыбающимися фольксгеноссе.

2 июля, 20:20–00:34. Поезд Ганновер-Берлин.

В купе пахло кожей, табаком и дезинфекцией. Фабер сидел у окна, сопровождающий — напротив. Они не разговаривали. Свистки паровоза, стук колёс, мелькающие станции. Он пытался анализировать, но мозг, отвыкший от скорости, давал сбой. За окном в темноте мелькали станции, освещённые красно-чёрными флагами. На одной из них огромный плакат изображал улыбающуюся семью у радиоприёмника, слушающую речь фюрера. Фабер смотрел на эти картинки счастливой Германии и чувствовал себя пассажиром в поезде, несущемся в ад, декорации к которому рисовало министерство пропаганды. Одно было ясно: его не везут на казнь. На казнь не отправляют курьерским экспрессом. Значит, он снова нужен. От этой мысли становилось не по себе.

3 июля, 00:40. Берлин, Ангальтер-Банхоф.

На перроне их уже ждали двое в чёрном: штурмбаннфюрер из личного штаба и рослый эсэсовец.

— Гауптштурмфюрер Фабер? За мной. Машина у выхода.

Сопровождающий из Ганновера, сдав груз, щёлкнул каблуками и растворился в толпе. Эстафета была завершена.

3 июля, 01:30. Служебное помещение при штабе СС, Берлин.

Машина остановилась у заднего входа длинного кирпичного здания. Его провели внутрь, в помещение, похожее на казарменный цейхгауз. Воздух пах щелочным мылом и крахмалом.

— Вас ждёт рейхсфюрер. Вы должны выглядеть соответствующим образом, — заявил штурмбаннфюрер.

Сначала — баня. Горячий душ обжёг кожу, привыкшую к прохладному лесному воздуху. Стекая по телу, вода стала серо-бурой от дорожной пыли. Он вспомнил, как мылся в ледяном ручье у лагеря, и тело само по себе напряглось, сопротивляясь этой насильственной чистоте.

Цирюльник из службы быта СС грубо запрокинул ему голову. Холодная пена, скрежет бритвы. Он смотрел на потолок, чувствуя, как исчезает щетина — последняя физическая примета его лесного существования. Теперь его лицо было таким же гладким, как у любого берлинского штабиста.

Затем обмундирование. Вместо его пропылённой, мягкой от носки полевой формы ему выдали новую. Чёрная шерсть мундира была жёсткой, колючей, пахла нафталином и чужим потом. Новые сапоги жали подъём. Пока портной пришивал погоны, Фабер смотрел на свою старую форму, брошенную в углу на грязный пол. Она лежала там, как сброшенная кожа.

Пока он одевался, в комнату вошёл сухой, энергичный чиновник из министерства пропаганды. — Вас ждёт важная беседа. Тема — историческое наследие и его материальное воплощение. Будьте кратки, конкретны и уверены. Фюрер ценит ясность и результаты.

Когда он был готов, его подвели к большому зеркалу в полный рост. В отражении стоял незнакомец. Идеально выбритый, в сияющих сапогах, в мундире без единой морщинки. Кожа на лице горела после бритвы, сапоги натирали ноги. От человека, который вчера утром копался в ржавом железе в лесу, не осталось и следа. Система стёрла лесную грязь и напечатала новую картинку: «Образцовый офицер СС, учёный-патриот». Фабер провёл рукой по гладкой ткани мундира. Она была холодной.

3 июля, 03:10. Комната в казарме СС.

Его оставили одного в маленькой комнате. Чистые стены, койка, стол, стул. Он взглянул на часы. Было уже за три ночи. Если не заснуть сейчас, к утру голова превратится в тяжёлую, ватную тряпку. Лучше хоть немного сна, чем полное изнеможение.

Форма висела на спинке стула. Он сидел на краю койки в нижнем белье, когда пришел Зиверс и ввел его в курс дела — с 9 утра он должен будет сидеть ждать вызова на совещание и дать там ответ на вопрос, который ему зададут.

Макс теперь знал причину: «Не Дахау. Хуже. С меня трясут материальное воплощение наследия. Золото. Сокровища» и его мозг, наконец, заработал в полную силу.

Он знал места еще двух реальных, и ещё не открытых кладов. Трирский золотой клад — 18 килограммов римского золота IV века. И Эрфуртский клад — серебряные монеты и украшения, скромнее, но тоже значимо. Но и успех мог разочаровать: «Всего лишь серебро? Где же золото короны, Фабер?» Риск провала был смертельным.

Мысли метались, как пойманные птицы.

Что же отдать? А отдать придется. Иначе в глазах Гиммлера я буду бесполезным. Как Вирт. Хорошо, если просто выкинут его, а если нет? Дахау? Нет, Дахау для гражданских… Смерть?

Так, соберись, давай еще раз.

Трир. Августа-Треверорум. 18 килограммов золотых монет и слитков. Сокровище поздней Империи, зарытое на краю гибели. Если отдать его сейчас…

Он видел это внутренним взором: Геббельс, кричащий о „золоте германской земли“; Гитлер, сияющий; его собственная фигура на первых полосах… и потом бесконечная очередь ожиданий. «А что дальше, Фабер?» Он станет живым магнитофоном, от которого будут ждать указаний к новым кладам. Одно неверное слово — и милость сменится яростью. Это золото могло быть его личным козырем, страховкой… если бы он мог его найти и умолчать.

Нет. Отдавать сейчас — безумие. Слишком ценно.

Эрфурт. Серебро. Не так ослепительно. Ценные монеты, ювелирные изделия и предметы быта, спрятанное еврейской общиной в XIV веке перед погромом. Достаточно ли этого, чтобы удовлетворить аппетиты? Или Гитлер, раззадоренный, потребует больше? А если клад окажется меньше, чем я знаю памяти? Риск.

А если предложить им только методику, основанную на „новаторском“ методе с помощью металлоискателя, выиграть время… Но Гитлер, судя по пересказу, хочет не программ, а золота. И прямо сейчас.

Фабер закрыл глаза. Он должен был принять решение до девяти ноль-ноль. От этого решения зависело не только его положение. Он держал в голове знания о реальных сокровищах в немецкой земли и должен был решить, в какие именно руки, и когда, их отдать. Это был самый циничный и самый тяжелый выбор в его жизни. Лесная тоска сменилась ледяной тяжестью ответственности, от которой не было спасения.

Он так и не лёг спать. До утра он сидел в темноте, перебирая в уме карты, даты, археологические отчёты из другого времени, пытаясь найти иной путь — путь, который спасёт его, не обогатив чудовищно режим, который он ненавидел. Путь, которого, возможно, не существовало.

В 7-00 утра он ополоснулся под холодной водой в раковине, что была в углу комнате. Посмотрелся в зеркало. Выглядел не очень: глаза воспалённые, под ними синеватые тени, летний загар, привезённый из Калькризе, поблёк, оставив кожу землисто-бледной. Оделся.

В 7:30 ему принесли завтрак: поджаренный на маргарине тост, одно варёное яйцо и чашку эрзац-кофе, пахнущего жжёным цикорием. Он проглотил всё механически, не ощущая вкуса.