Он выложил это, как карту на стол. Не мифическое «золото королей», а исторически достоверное, весомое серебро XIV века. Достаточно, чтобы утолить первый голод, но не так ослепительно, чтобы вызвать немедленную золотую лихорадку.

Геббельс хлопнул ладонью по столу.

— Еврейский квартал! — его глаза загорелись не историческим, а чисто пропагандистским восторгом. — Вот оно! Сокровища, столетиями скрытые врагами Рейха в самом сердце Германии! Это готовая легенда!

Но Гитлер не дал ему договорить. Он медленно поднялся из-за стола. Его лицо, секунду назад отрешённое, исказила внезапная, тихая ярость.

— Местной общины, — повторил он, и его шёпот был страшнее крика. Он обвёл взглядом присутствующих. Вы слышите? Шестьсот лет. Шестьсот лет сокровища, награбленные у нашего народа, пропитанные его потом и кровью, лежат в земле немецкого города. В еврейском квартале! И никто… он ударил кулаком по столу, — НИКТО не додумался, что это НАША земля хранит в себе не только дух, но и МАТЕРИАЛЬНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ИХ ПАРАЗИТИЗМА?! Шестьсот лет это серебро, выкачанное по-воровски из карманов немецких крестьян и ремесленников, лежало тут, под носом! А ваши учёные копали римские гвозди!

Кабинет замер. Геринг с любопытством наблюдал за взрывом. Гиммлер побледнел.

Геббельс, чьи глаза мгновение назад сияли восторгом, теперь смотрел на фюрера с почтительным изумлением. Он только что получил готовую легенду, куда более мощную, чем «сокровище королей»: возвращённая добыча, очищенная от скверны, материальное доказательство расовой теории. Он уже видел заголовки.

— Карту! — рявкнул Гитлер. — Эрфурта! Немедленно!

Адъютант Вольф выскользнул из кабинета и через 10 минут вернулся с большой, подробной картой города. Её развернули на столе.

Гитлер ткнул пальцем в центр.

— Где? Точнее. Где этот проклятый квартал?

Все взгляды впились в Фабера. В его голове пронеслась мысль: «Ошибка. Смертельная ошибка. Он не хочет теории. Он хочет координаты. Сейчас».

Фабер почувствовал, как капли холодного пота скатились по его рёбрам под колючим мундиром. Он сделал шаг к столу. Воспоминания из будущего всплыли с невероятной чёткостью: музейные планы, статьи, трёхмерные реконструкции старого Эрфурта…

— Здесь, мой фюрер, — его палец лег на плотную застройку у реки Геры. — Квартал располагался между современными улицами Вааггассе, Яункергассе и Михаэлисштрассе. Наиболее вероятное место захоронения кладов — подвалы и фундаменты зданий, принадлежавших общине. В частности, здесь, на месте бывшего Judenhof — Двора евреев**. Но для точного определения потребуется прибор. Металлоискатель, который мы разработали.

Гитлер задумался. Его пальцы перестали барабанить.

— Еврейское серебро… — произнёс он, и в его голосе послышалось странное удовлетворение. — Возвращённое немецкой земле. Это… символично. Сколько, по вашим оценкам?

— Без проведения раскопок сложно сказать точно, мой фюрер, — осторожно ответил Фабер. — Но учитывая статус общины, это могут быть сотни, если не тысячи серебряных монет, слитки, культовые предметы.

— Хм. — Гитлер откинулся. Его гнев, казалось, улёгся, сменившись практическим интересом. — И сколько времени нужно для проверки?

— При должной организации и снаряжении — несколько недель на подготовку и разведку, — сказал Фабер, чувствуя, как в груди начинает теплиться та самая надежда. Они купились. Они обсуждают сроки. Значит, не казнь. Значит, ему дадут работу. И, значит, у него есть шанс.

У меня есть несколько недель. Гиммлер будет занят организацией. Меня отправят в командировку, но не сразу — будут согласовывать, готовить документы…

Я вернусь в «Аненербе». Получу подписанное Гиммлером предписание «на проведение предварительной историко-топографической разведки в районе Трира с целью поиска следов позднеримского присутствия». Формальный повод. Возьму металлоискатель. Поеду один или с тем же Шульцем, которого можно будет отправить за «запчастями».

Трир. Я знаю точное место. Не 18 килограммов — возьму лишь часть. Столько, сколько смогу унести. Остальное закопаю обратно или уничтожу следы. Затем — не назад в Берлин.

Поезд до Штутгарта. Оттуда — к Боденскому озеру. Или южнее, к Шварцвальду. Граница со Швейцарией не так сильно охраняема, как будет потом. Через горы. Или… купить поддельные документы, выправить себе командировку «для консультаций» в Швейцарский археологический институт. Пройти через КПП как гауптштурмфюрер СС с официальными бумагами. Исчезнуть.

Он представлял это с неестественной, почти галлюцинаторной чёткостью. Зелёные холмы Швейцарии. Нейтралитет. Тишина. Квартира в Цюрихе. Он будет наблюдать за крахом этого кошмара издалека, наконец-то свободный. Этот план был безумным, полным дыр и невероятного риска. Но он был планом. Действием. Выходом из тупика. И тут же, ледяным уколом, пришло сомнение: Бред. Его уже никогда не отпустят одного. Гиммлер приставит к нему хвост ещё до того, как он выйдет из Рейхсканцелярии. Этот план был не стратегией, а предсмертным бредом сознания, ищущего хоть какую-то щель в каменной стене

— Несколько недель на подготовку, говорите? — выдохнул он, и в его голосе зазвучала ледяная, не терпящая возражений решимость. — Это недопустимо. Ни один день. Ни один час наши священные реликвии не должны оставаться в этой нечистой земле. Подготовка — сутки. Работы — круглосуточно. Я хочу видеть первые находки в течении этой недели. Не позднее.

Гитлер пристально смотрел на указанное место, его грудь тяжело вздымалась. Фабер почувствовал, как почва уходит из-под ног. Его план рушился. Неделя. Никакой самостоятельной поездки, никакой «предварительной разведки». Это будет военная операция.

И тут, к всеобщему удивлению, раздался тихий, но чёткий голос Гиммлера:

— Мой фюрер, позвольте внести предложение, исходя из интересов дела.

Гиммлер сделал микропаузу, взвешивая риск. Перечить фюреру — самоубийство. Но допустить хаос, за который потом спросят с него, — ещё хуже. Нужно было предложить не «нет», а «лучше». И он нашёл тот единственный аргумент, который мог сработать

Гитлер медленно повернул к нему голову, брови поползли вверх. Геринг замер с полуоткрытым ртом. Гиммлер говорил, глядя не на фюрера, а на карту, как будто размышляя вслух:

— Спешка может погубить всё. Если мы начнём врываться в подвалы без должного оцепления и документации, слухи разнесутся по городу за час. Местные жители, антиквары, воры… Кто-то может опередить нас. Или мы, в суматохе, уничтожим находку. Ordnung muss sein. Порядок должен быть. Нам нужна не облава, а хирургическая операция. Тихая, точная, под полным контролем. Для этого нужно: согласовать с гауляйтером, ввести режим «санитарной зоны» под предлогом ремонта коммуникаций, доставить оборудование, составить планы каждого здания. На это — минимум десять дней. И ещё неделя на методичные поиски. Две недели, мой фюрер. Зато результат будет гарантирован, а находка — сохранена для музея фюрера в целости и сохранности.

Гиммлер рисковал, переча Гитлеру напрямую. Но он играл на самом святом для того — на уверенности в превосходстве немецкого порядка над еврейской неразберихой. Он предлагал не медлительность, а высшую эффективность.

Гитлер замер. Его пальцы перестали барабанить. Он смотрел на Гиммлера, потом на карту, мысленно примеряя оба варианта. В его глазах боролись нетерпение и одержимость перфекционизмом.

— …Пятнадцать дней, — отрезал он наконец, делая «милость», сокращая срок на три дня. — Но первые доказательства — монеты, что-то ощутимое — должны быть у меня на столе через десять. И чтобы ни одна мышь не проскочила через ваше оцепление. Вы лично отвечаете за сохранность каждой марки из этого клада, Гиммлер.