Гиммлер, всё ещё находясь под впечатлением, но уже переключаясь в режим прагматичного организатора, кивнул.

— Это можно поручить СД. Научный отдел может подготовить запрос под легендой этнографического или религиоведческого исследования. Запросить через нейтральные страны фотографии, открытки, туристические проспекты этого региона. Всё это легально и не вызовет подозрений.

Даже Гитлер, всё это время молча смотревший на дверь, через которую вышел Фабер, медленно повернул голову к столу. Его взгляд упал на рисунок с жирной точкой. Исчезло то гипнотическое сосредоточение, что было минуту назад. Вместо него появилась привычная, холодная расчётливость.

— Да, — коротко бросил он. — Сначала факты. Без фактов всё это — бред раненого. — Он посмотрел на Гиммлера. — Вы займётесь этим, Генрих. Тихо. Аккуратно. Я хочу отчёт через месяц. Не о сокровищах. О храме. Существует он или нет.

Он отодвинул от себя листы с рисунками Фабера, словно они были черновиками, требующими проверки.

— А пока… — он перевёл взгляд на Геринга, — у нас есть Олимпиада. И другие, более насущные вопросы. Не будем тратить время на фантазии, пока они не подтверждены.

Атмосфера в кабинете полностью сменилась. Мистический трепет и алчная лихорадка рассеялись, уступив место бюрократической рутине. Гигантская, ослепительная мечта о пяти тоннах золота была упакована, заархивирована и отправлена на проверку в отдел разведки. Она перестала быть реальностью, превратившись в задание, одно из многих.

Геббельс, видя, что напряжение спало, уже делал в блокноте пометки для будущих тем: «Научные триумфы немецкой археологии», «Немецкие исследователи в сердце Азии». Без упоминания, конечно, конкретных тонн и миллиардов.

Геринг размял шею, снова приняв вид могучего, слегка скучающего хищника.

Гиммлер, собрав со стола рисунки Фабера с видом человека, принимающего на хранение государственную тайну, положил их в свой портфель.

Кризис был исчерпан. Неудобный пророк удалился, а его пророчество было поставлено на паузу, отправлено в лабораторию для анализа. Теперь всё было под контролем. Система снова работала, перемалывая даже самые безумные идеи в управляемые, пошаговые процедуры.

Тишину, наступившую после решения отправить запрос в разведку, нарушил неожиданно Гиммлер. Он закрыл портфель с рисунками и поднял глаза.

— Мой фюрер, есть ещё один практический вопрос, — сказал он своим сухим, бесцветным голосом. — Гауптштурмфюрер Фабер. После покушения он стал… заметной фигурой. Слишком заметной для спокойной исследовательской работы. И для его же безопасности.

Он сделал паузу, давая понять, что говорит не только о безопасности Фабера. На самом деле ему не понравилось то, как Гитлер безусловно поверил Фаберу, теряется контроль над ситуацией и Гиммлер хотел убрать его из поля зрения фюрера.

— В Берлине ему сейчас небезопасно. Он мишень. Его квартира на Вильмерсдорферштрассе известна. Его маршруты может отслеживать кто угодно. А инцидент у Бранденбургских ворот показал, что враги рейха готовы на всё.

Гитлер, уже было погрузившийся в размышления об Олимпиаде, снова насторожился. Он не любил, когда проблема, которую считали решённой, напоминала о себе.

— Что вы предлагаете? — спросил он, не скрывая раздражения.

— Я предлагаю временно удалить его из Берлина, — чётко ответил Гиммлер. — Под благовидным предлогом. Его же собственные рисунки указывают на путь ариев через Персию. Персия — ключевая точка на этой карте. И там сейчас… достаточно оживлённо. Немецкие фирмы активно работают. Есть дипломатическая миссия. Местные власти к нам вполне благосклонны.

Геринг, до этого равнодушно слушавший, вдруг оживился. Идея ему понравилась. Убрать этого выскочку-археолога из центра внимания, из Берлина, где тот уже успел получить личное рукопожатие фюрера, — было в его интересах. Тем более — в Иран.

— Разумно, — поддержал он, разваливаясь в кресле. — Там и правда кипит работа. Персы смотрят на наши технологии. А если уж он так помешан на следах предков — пусть ищет их на месте. В горах Эльбурса или где он там нарисовал. И для его легенды полезно, и для общего дела. А главное — подальше от британских шпионов и местных выродков с пистолетами.

Геббельс, не желавший терять живой символ для пропаганды, слегка нахмурился, но промолчал. Он понимал логику.

— И что он будет делать в Тегеране? — спросил Гитлер, уже соглашаясь с идеей, но желая услышать формальное обоснование.

— Официально — культурный атташе при дипломатической миссии, — без запинки ответил Гиммлер. У него, видимо, уже был готов план. — Или научный советник по вопросам древней истории. Он будет изучать местные архивы, искать подтверждения миграционных путей, налаживать контакты с иранскими археологами. Всё в рамках его основной темы. А неофициально… — Гиммлер слегка поднял палец, — он будет нашими глазами и ушами в очень важном регионе. Готовить почву. На случай, если информация о храме… подтвердится. Персия может стать плацдармом.

Последняя фраза была сказана тихо, но все её услышали. «Плацдарм». Это слово вернуло в комнату тень той грандиозной, безумной цели, которую только что отложили в долгий ящик.

Гитлер несколько секунд молча смотрел в пространство, барабаня пальцами по столу. Потом кивнул.

— Хорошо. Пусть едет. Оформите это как служебную командировку. Сроком на… полгода. С соответствующей охраной и связью. — Он посмотрел на Гиммлера пристально. — И, Генрих, пусть он там работает. По-настоящему. Находит что-то стоящее для науки рейха. Чтобы было что доложить. А не только ждал наших указаний про золотые троны.

— Так точно, мой фюрер, — отчеканил Гиммлер.

Решение было принято. Фабер, только что потрясший их своими видениями, стал разменной монетой в большой игре. Его удаляли из столицы под предлогом заботы, отправляли на периферию большой политики, но в место, которое внезапно обрело стратегический интерес. Из пророка в кабинете фюрера он снова превращался в инструмент — полезный, но держать который следовало подальше от глаз.

Геринг довольно ухмыльнулся. Берлин станет немного спокойнее. Гиммлер был доволен — его человек получал важное, хоть и удалённое задание. Геббельс уже сочинял в уме заметку: «Немецкий учёный продолжает исследования в сердце древней Персии».

А Фаберу предстояло сменить уютную, но душную квартиру в Берлине на пыльные улицы Тегерана, под присмотром новых надзирателей, в стране, которая сама становилась полем битвы невидимых интересов великих держав. Его война продолжалась. Менялись лишь декорации: вместо Берлина — Тегеран.

Однако решение, удовлетворившее его подчинённых, не принесло покоя ему самому. Для Геринга, Гиммлера и Геббельса дело было закрыто — ценный актив обезопасен, задача поставлена. Но для Адольфа Гитлера оно лишь усугубило внутренний конфликт.

2 января 1936 года. Рейхсканцелярия.

Адольф Гитлер провёл пять дней в тяжёлом, молчаливом раздражении. Его отвлекали дела, он вёл совещания по Олимпиаде, подписывал бумаги, но мысль постоянно возвращалась к тому, что произошло в его кабинете 18-го числа.

Он верил Фаберу. Сразу и почти полностью. И от этого вера становилась мукой.

Во-первых, он, как художник, оценил рисунки. Эти эскизы храма, планы, трон — они были сделаны не по описанию. В них чувствовалась перспектива. Тот, кто рисовал, видел эти объёмы, ощущал пространство коридоров, высоту потолков. Фотограф так снять не мог бы. Такие ракурсы не берут объективы. Это был взгляд человека, стоящего внутри. Видение.

Во-вторых, и это было главнее — предки. В ночь Самайн они говорили. И они не могли лгать своему потомку. Идея о том, что духи древних германцев дали бы ложную наводку, была для Гитлера так же абсурдна, как идея о том, что солнце может встать на западе. Они указали место. Значит, оно существует. Значит, золото лежит там, в темноте, и ждёт. Ждёт его, фюрера, чтобы вернуться домой и стать фундаментом новой империи.

Именно это «значит» и не давало ему покоя. Потому что между указанием и исполнением лежала непреодолимая, издевательская пропасть. Британский флот. Индийский океан, который был не водоёмом, а владением. Владением врага.