Он перебирал в уме варианты, и каждый раз наталкивался на стену. Тайная экспедиция? Невозможно. Диверсия? Смешно. Даже мысль об этом вызывала приступ ярости. Он сидел в своём кабинете, глядя на висевшую на стене большую карту мира, и его пальцы судорожно сжимались и разжимались. Он чувствовал себя как ребёнок, которому показали самую желанную игрушку за толстым, небьющимся стеклом.

К исходу 1 января, терпение лопнуло. Раздражение, копившееся всё это время, требовало выхода. Он не мог больше молча мучиться. Он должен был обсудить это. Хотя бы гипотетически.

2 января он вызвал к себе Геринга и Гиммлера, Геббельса — раз слышали все, то и думать тоже должны все. Сейчас нужны были идеи, пусть и невозможные.

Геринг вошёл первым, шумно и уверенно, в своём белом мундире. Он сразу уловил настроение фюрера. Гиммлер последовал за ним тихо, как тень, с портфелем в руках. Геббельс же сначала приоткрыл дверь, не спеша входить, оценил обстановку, придал лицу самое нейтральное выражение, тихо прошёл в кабинет, боясь хоть взглядом, хоть жестом привлечь к себе внимание Гитлера.

— Садитесь, — бросил Гитлер, не глядя на них. Он стоял у карты, спиной к ним. — Я пять дней думаю. О том, что нам показал ваш человек, Гиммлер.

Он обернулся. Лицо его было бледным, глаза горели тем самым внутренним огнём, который предшествовал вспышкам гнева или принятию судьбоносных решений.

— Я верю ему, — сказал Гитлер тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. — Не надо никакой разведки. Он не срисовывал увиденные фотографии. Так фото не передаст деталей. А значит, он сказал правду. Предки не лгут. Сокровище там. И оно должно быть наше. Вопрос один: как его забрать?

Он уставился на Геринга.

— Генрих. Твое мнение. Практически.

Геринг, пойманный врасплох прямым вопросом, на секунду задумался. Он понимал, что фюрер не шутит. Алчность и амбиции вступили в схватку с прагматизмом.

— Гипотетически, мой фюрер… — начал он, выбирая слова. — Гипотетически, нужен особый транспорт. Быстрый, незаметный. Корабль — слишком рискованно. Босфор контролируют турки, но за ними — весь Индийский океан, это британский патруль. Любой наш корабль дальше Суэца будут сопровождать, как бродячую собаку. Досмотрят под любым предлогом. Значит, остаётся воздух.

Он подошёл к карте, тяжело оперся о край стола своим массивным телом.

— Наши «Юнкерсы» Ju-52… — он провёл рукой по маршруту от Берлина через Балканы, Турцию, Ирак, Персию. — Они могут дотянуть до Тегерана. Дальше — пустыни Белуджистана, а потом… океан. До самой Индии — больше двух тысяч километров открытой воды. Дальность «Юнкерса» — полторы тысячи. Максимум. Это полёт в один конец. С посадкой на воду и гибелью экипажа. Золото не перевезёшь на одном самолёте.

Нужен флот таких машин. Или… — он умолк, понимая абсурдность сказанного, — или принципиально новый самолёт. С дальностью в три, а лучше четыре тысячи километров. И с грузоподъёмностью не в полторы тонны, а в десять, двадцать. Такой, чтобы за несколько рейсов вывезти всё.

Гитлер слушал, не перебивая. Его взгляд стал остекленелым, устремлённым в будущее.

— А такой самолёт возможен? — спросил он ровно.

— В теории — да, — ответил Геринг, пожимая плечами. — У американцев работают над трансатлантическими лайнерами. У нас есть проекты дальних бомбардировщиков в заделах… «Урал-бомбер». Но это бумага. На разработку, постройку прототипа, испытания… годы, мой фюрер. Годы и колоссальные ресурсы. И всё ради гипотезы.

— Это не гипотеза, — прошипел Гитлер. — Я сказал, я верю.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Гиммлер всё это время сидел неподвижно, не вставляя ни слова. Его молчание раздражало Гитлера ещё больше.

— А вы, рейхсфюрер? — резко спросил он. — Вы привели ко мне этого человека. Вы верите его видениям. Что вы предлагаете? Как ваше «Аненербе» намерено достать то, что оно нашло?

Гиммлер поправил очки. Его голос был сух и монотонен, как всегда.

— Мой фюрер, мой отдел установил контакт с духом предков через избранного. Мы получили указание «где». Логично предположить, что должен существовать и способ «как». Возможно, мы задали не тот вопрос. Или не дождались полного ответа. Фабер получил видение под влиянием ранения, в пограничном состоянии. Возможно, для получения второй части информации… требуются схожие условия. Или более глубокое погружение в мистическую практику. Я могу поручить ему…

— Мистическую практику! — Геринг фыркнул, не сдержавшись. Его лицо покраснело от накопившегося раздражения. — Мы говорим о тоннах золота в сердце вражеской территории, а вы — о медитациях! Предки сказали «где». Отлично. А теперь пусть этот ваш ясновидец, этот Фабер, скажет «как»! Или его духи забыли самую важную часть?

Геринг тяжело поднялся с кресла. Его тучная фигура казалась ещё массивнее от напора негодования.

— Фюрер! Если уж вы верите в этот бред — давайте доведём его до логического конца. Вызовите этого умника снова. Спросите его прямо. Раз уж древние арии были так добры, что оставили ему сны в стиле картинки-загадки, то наверняка они должны были оставить и инструкцию по эксплуатации! Как забрать их добро из-под носа у англичан? Пусть скажет. И если он снова нарисует что-нибудь — например, чертёж летающего суперкорабля или секретный тоннель через центр Земли — тогда я первым скажу: давайте строить! А если нет… — Геринг презрительно махнул рукой, — …тогда это просто красивая сказка для поднятия духа. И нечего тратить на неё время и ресурсы.

Гитлер слушал эту тираду, и его раздражение, вместо того чтобы вылиться на Геринга, странным образом совпало с ним. В словах Геринга была грубая, солдафонская логика. Если уж идти этим путём — идти до конца.

Он медленно кивнул.

— Вы правы, Герман. В своей… прямолинейности вы правы. — Он повернулся к Гиммлеру. — Ваш гауптштурмфюрер Фабер. Он ещё в Берлине?

— Да, мой фюрер. Он готовится к командировке в Тегеран, ожидает оформления документов, — быстро ответил Гиммлер.

— Отложите. Вызовите его. Сейчас. Я хочу с ним поговорить.

В голосе Гитлера прозвучала не просто команда. Прозвучало нетерпение человека, который три дня бился над неразрешимой задачей и теперь требовал ответа у того, кто эту задачу перед ним поставил.

Гиммлер, бледный, кивнул и вышел, чтобы отдать распоряжение.

Геринг остался стоять у карты, удовлетворённо сопя. Ему нравилась эта ситуация. Либо этот выскочка-археолог сейчас совершит чудо и действительно даст ключ, тогда Геринг получит задание строить суперсамолёт, а это — власть, ресурсы, слава, либо он опозорится, и его мистический авторитет будет уничтожен, а вместе с ним пошатнётся и позиция Гиммлера. В любом случае — он в выигрыше.

Через сорок минут.

Йоганн Фабер снова стоял в том же кабинете. Шторы были задёрнуты, освещал комнату только массивный настольный светильник и огонь в камине. Фюрер сидел за столом, перед ним лежали те самые рисунки Фабера. Геринг, Гиммлер и Геббельс замерли на своих местах за столом. Все четверо рассматривали его как энтомологи редкую бабочку.

— Подойдите, гауптштурмфюрер, — сказал Гитлер. Его голос был усталым, но в нём не было ни гнева, ни раздражения. Была сосредоточенная, почти научная заинтересованность.

Фабер сделал несколько шагов вперёд и замер.

— Садитесь.

Это было неожиданно. Фабер сел на край стула, спина прямая, руки на коленях.

Гитлер взял в руки лист с изображением золотого трона. Он смотрел на него несколько секунд.

— Вы дали нам цель, — произнёс он наконец. — Великую, прекрасную цель. Вы доказали, что можете видеть. Видеть то, что скрыто. Теперь я прошу вас… нет, я требую от вас как от солдата рейха — увидеть решение.

Он отложил рисунок и уставился на Фабера. Его знаменитый, гипнотический взгляд был теперь направлен не на толпу, а на одного человека, сидящего в двух метрах от него.