Рюдигер слушал, не перебивая. Внутри у него что-то холодное и тяжёлое сдвинулось с места. Он не испытывал ненависти к евреям — он презирал их, как нечто несущественное, помеху на пути. Но ненависть этого молодого человека к Фаберу была другой. Она была личной, острой, выстраданной. И абсолютно искренней.

Он запомнил это имя — Юлиус Айзенберг. И его профессию. После ужина, прощаясь, Рюдигер, якобы случайно, поинтересовался, в каком районе находится практика молодого коллеги. «Ах, на Груневальдштрассе, совсем недалеко отсюда», — с гордостью ответил старый Айзенберг, радуясь, что разговор наконец сошёл на нейтральную тему.

Через три дня доктор Рюдигер записался на приём к дантисту Юлиусу Айзенбергу. Он пожаловался на лёгкую боль в коренном зубе. Приём прошёл быстро и профессионально. Юлиус был холодно-вежлив, но в его движениях чувствовалась скованность рядом с клиентом, чья манера говорить и держаться выдавала в нём человека из системы.

Осмотр ничего серьёзного не выявил. Рюдигер заплатил, поблагодарил и, пожимая на прощание руку, «забыл» свой портфель из тёмной кожи на стуле в углу кабинета. Небольшой, добротный портфель. На его крышке, чуть ниже замка, был аккуратно вмонтирован небольшой металлический шильдик с орлом, держащим венок со свастикой — стандартная эмблема для аксессуаров высокопоставленных чиновников НСДАП или СС.

Рюдигер вышел на улицу и медленно пошёл. Его лицо было бесстрастным.

Если Фабер исчезнет, его архив, его связи, его статус «гения» освободятся. Кто, как не он, Рюдигер, самый преданный и понимающий, сможет их занять? Система любит замены. Нужно лишь помочь ей сделать выбор.

Юлиус Айзенберг обнаружил портфель через полчаса, уже закрывая практику. Он поднял его. Вес был невелик. Он собирался отнести находку в полицию, но его взгляд упал на шильдик. Орёл. Свастика. Рука сама сжала кожаную ручку. Вместо того чтобы отнести портфель, он запер его в нижний ящик своего стола. Сердце стучало часто и глухо.

Весь вечер портфель пролежал там. За портфелем не пришли. Юлиус чувствовал его присутствие, как чувствуют неразорвавшуюся бомбу. Вечером, уже в темноте, он достал его. Поставил на операционный стол под яркую лампу. Долго смотрел. Потом щёлкнул замки.

Внутри, среди газет, лежала папка. На первом листе документа из папки — невинная служебная пометка: «*Фабер, Й. Маршрут для согласования с транспортным отделом: ул. Вильмерсдорферштрассе, 17 — > Дармштеттерштрассе, 10. Время выезда 8:30. Возвращение пешком через Унтер-ден-Линден ~18:00 (при хорошей погоде). Копия — в дело.*» И подпись/печать отдела. Среди листков — фотография Фабера. Юлиус Айзенберг сел. Руки у него дрожали. Это была провокация. Грубая, явная. Его пытались втянуть в какую-то игру. Или подставить. Он должен был немедленно отнести это в полицию.

Он взял верхнюю газету. На второй полосе была статья о «блестящем успехе операции „Возвращение“». И снова упоминалось имя Фабера как создателя «революционного прибора». Рядом — карикатура: тощий, крючконосый человек с раздутым животом, из которого сыплются монеты, и фигура солдата СС с прибором, похожим на ручной миноискатель.

Юлиус отложил газету. Он снова посмотрел на фотографию. На это спокойное, сосредоточенное лицо человека, который, не подозревая, дал своим изобретением инструмент для ежедневного унижения таких, как он, Юлиус. Этот человек спокойно ходил по тем же улицам, дышал тем же воздухом. И чувствовал себя в безопасности.

Мысль возникла не сразу. Она зрела всю ночь, пока он сидел в тёмном кабинете, глядя на смутный квадрат окна. Это была не мысль даже. Это было физическое ощущение — ком в горле, сжатые кулаки, прилив горькой, безнадёжной ярости. Они сломали его отца, заставив того продать долю в бизнесе за гроши. Они запугивали его мать. Они каждый день напоминали ему, что он — человек второго сорта. И этот Фабер был одним из тех, кто выстроил для этой машины научный фундамент. Он был умнее и страшнее какого-нибудь тупого штурмовика.

К утру решение было принято. Оно было безумным, самоубийственным, но оно принесло странное, ледяное спокойствие.

Он не пошёл в полицию. Он аккуратно вынул из папки фотографию и листок с данными. Зажёг газовую горелку и один за другим сжёг бумаги над металлическим лотком, растирая пепел пальцами в пыль. Потом взял скальпель и с большим трудом, оставляя царапины на дорогой коже, содрал металлический шильдик с портфеля. Сам портфель он завернул в старую газету. Под утро, когда город только начинал просыпаться, он вышел из дома и прошёл несколько кварталов. Возле одного из помойных баков в бедном районе, где рано утром копошились старьёвщики, он бросил свёрток. Кто-нибудь подберёт, продаст или будет использовать. Следы терялись.

Пистолет «Вальтер РР» он купил на чёрном рынке два года назад, после первых погромов, для защиты семьи. Он лежал на антресоли, завёрнутый в промасленную тряпку. Юлиус разобрал его, почистил, зарядил обойму.

Он стал следить. Не каждый день, чтобы не привлекать внимания. Он узнал, что часто, особенно в хорошую погоду, Фабер возвращался пешком, в сопровождении женщины в форме СС. Маршрут был почти неизменным: по Унтер-ден-Линден к Бранденбургским воротам, а потом либо налево, к Тиргартену, либо направо, к дому на Вильмерсдорферштрассе.

Метро было слишком рискованно — эти проверки… Юлиус использовал велосипед. Это было быстро, маневренно и никому не интересно. Пистолет тяжело лежал во внутреннем кармане его добротного осеннего пальто.

24 октября 1935 года. Берлин. Унтер-ден-Линден.

У Йоганна Фабера действительно было хорошее настроение. После недель кропотливой работы в архивах, после ощущения, что он тонет в паутине собственной лжи, его осенило. Не глобальный план по спасению человечества, нет. Маленькая, почти микроскопическая идея. Направление мысли. Как через манипуляцию историческими картами и маршрутами миграций можно не укреплять миф о чистоте, а, наоборот, незаметно закладывать в него идею постоянного обмена, смешения, взаимодействия. Это была тонкая, почти ювелирная работа по саботированию фундамента изнутри. Он чувствовал призрачный вкус надежды. Впервые за долгие месяцы.

Выйдя из здания Имперской библиотеки, он предложил Хельге фон Штайн: — Прогуляемся? Пешком. До Бранденбургских ворот. Воздух хороший.

Хельга посмотрела на него с лёгким удивлением, но кивнула. Она заняла свою привычную позицию — чуть сзади и сбоку.

Они шли по широкой, почти пустынной в этот час аллее. Вечерние тени уже ложились на липовые кроны. Фабер говорил. Не о работе, не о картах. Он говорил о Бранденбургских воротах. О квадриге, об этой богине Победы на колеснице, которая когда-то смотрела в сторону города, а Наполеон заставил её смотреть на Париж, и как потом она вернулась.

— Она видела всё, — сказал он, подходя к песчаниковым колоссам. Они остановились, запрокинув головы. Лучи заходящего солнца золотили скульптуру. — Империи, республики, марши, тишину. Она — просто свидетель. Каменный свидетель. Идеи приходят и уходят, а она — остаётся.

Он говорил это с какой-то странной, почти личной грустью и надеждой одновременно. Хельга молча слушала, глядя то на квадригу, то на его профиль.

Юлиус Айзенберг увидел их за сто метров. Они стояли, повернувшись спиной к нему, у самого основания правой колоннады. Идеальная мишень. Тихая, почти безлюдная площадка. Сердце заколотилось, в висках застучала кровь. Он медленно подъехал ближе, чтобы не привлекать внимания так же медленно, слез с велосипеда и прислонил его к фонарному столбу. Рука сама полезла во внутренний карман, нащупала рукоять. Холодную, родную. Непривычная прогулка пешком, отклонение от маршрута «работа-дом», и создала ту самую редкую возможность для выстрела.

Он сделал несколько шагов вперёд. Пятнадцать метров. Десять. Пять. Никто не смотрел в его сторону. Фабер жестикулировал, что-то объясняя женщине. Он был живым, реальным. Не газетным демоном, а человеком в шинели, который смеялся.