— Совершенно понятно, рейхсфюрер, — отчеканил Гейдрих, щёлкнув каблуками. — Будет сделано.

Он развернулся и вышел. Гиммлер остался один. Он подошёл к окну и смотрел на внутренний двор штаба.

Пятнадцать дней. Это был не срок для поиска сокровищ. Это был срок для того, чтобы беззвучно, методично и необратимо расширить сферу своего влияния. Серебро в земле было лишь поводом. Настоящей добычей должен был стать сам процесс его извлечения — отлаженный, тотальный и полностью принадлежащий СС. И тогда найденное серебро перестанет быть просто кладом, инфоповодом для Геббельса. Оно станет экспонатом. Доказательством не везения, а системного превосходства. Фюреру привезут не ящик с грязным металлом, а готовый музейный стенд с историей, которую сочинило и материализовало СС. С историей, где главный герой — не удачливый археолог Фабер, а неуклонная, всевидящая машина «Чёрного ордена».

Три дня дали бы результат. Пятнадцать дней создают прецедент. Прецедент тотального контроля, где каждая минута промедления — не потеря времени, а ещё один винтик, закрученный в механизм власти. Спешка — удел профанов. Истинная сила проявляется в размеренном, неостановимом движении, которое сметает всё на своём пути не грубой силой, а самой своей неотвратимой, выверенной до секунды логикой.

Гиммлер повернулся от окна. Нет, они не поедут сегодня. Они начнут завтра. С тихого, методичного, совершенно незаметного для постороннего глаза первого шага.

4 июля 1935 г., вечер.

Машина оказалась тёмно-синим «Мерседес-Бенц» из парка СС. Садились молча. Шофёр и адъютант в чёрной форме с мёртвенно-непроницаемыми спинами — впереди. Фабер — сзади, один. Дверь захлопнулась с глухим, маслянисто-мягким щелчком, звуком дорогого механизма, запирающего не просто салон, а целую реальность.

Они выехали на Вильгельмштрассе. За окном плыл иной Берлин. Его историческое чутьё с болезненной чёткостью фиксировало перемены. Тротуары были идеально вычищены, без единой выброшенной пачки или окурка — результат не благоустройства, но тотального контроля. С фасадов зданий исчезли следы былой лихорадки — политплакаты, копоть, облупившаяся штукатурка отчаянной бедности. Всё было заново выкрашено в сдержанные, «правильные» цвета: серые, песочные, тёмно-зелёные. А на них, словно кровоточащие раны на натянутой коже, алели гигантские полотнища со свастиками. Флаги висели с фонарных столбов, балконов, порталов — тяжёлые, безжизненные в безветренном воздухе. Люди на улицах двигались размеренно, одетые аккуратно, но безлико, словно по единой выкройке. Город напоминал тяжёлого больного после радикальной операции, которого привели в идеальный, мёртвенный порядок, вытравив саму возможность хаоса.

Машина свернула на Унтер-ден-Линден. И впереди, в дымке летнего дня, в конце прямого как стрела бульвара, возник силуэт. Бранденбургские ворота. Фабер смотрел на них, не мигая, чувствуя ледяную пустоту в груди. Квадрига наверху была та же, богиня Виктория всё так же правила колесницей. Но теперь из самой сердцевины ворот, над центральной аркой, свисал колоссальный флаг. Чёрная свастика в белом круге рдела на красном поле, заслоняя собой небо, безраздельная и всепоглощающая. У подножия колоннады, за невысоким, но непреодолимым барьером, стоял почётный караул СС. Двое юношей в чёрном, лица выхолощены до полной бесстрастности, карабины у ноги — застывшие статуи нового культа. Монумент, воздвигнутый как символ мира, теперь служил искривлённым, гротескным обрамлением для ритуала абсолютной власти. Фабер резко отвернулся, уставившись в кожаную спинку переднего сиденья, чтобы не видеть, как его личная история оскверняется на его глазах.

Они миновали ворота, двинулись дальше на запад, прочь от парадного центра. Дома редели, между ними появлялись зелёные клинья садов, потом целые полосы леса. Грюневальд. Воздух, врывавшийся в приоткрытое окно, наконец потерял привкус города — запах угля, бензина, человеческой тесноты. Он стал свежим, почти стерильным, пахнущим хвоей, нагретой солнцем землёй и скошенной травой. Виллы за высокими кирпичными и коваными заборами прятались в глубине парков, лишь черепичные островерхие крыши мелькали сквозь густую листву — убежища благополучия, тщательно скрытые от чужих глаз.

Машина плавно, почти бесшумно въехала на неширокий мост. Фабер мельком увидел слева широкую, сверкающую на солнце гладь — озеро Ванзее. По воде, словно на открытке, скользили белые паруса яхт, у причала толпились нарядные люди в светлой летней одежде. Смех, крики чаек, музыка — ни один звук этого идиллического лета не проникал в звуконепроницаемый кокон «Мерседеса». За мостом дорога сузилась, ушла вглубь самого тихого, самого дорогого района. Здесь особняки стояли так далеко друг от друга, что казались отдельными государствами, утопали в вековой зелени, охраняемые каменными стенами. Наконец, лимузин мягко затормозил и свернул к ажурным, но массивным кованым воротам. Шофёр негромко что-то сказал в чёрный рупор у стойки, ворота бесшумно и плавно распахнулись — никакого скрежета, только мягкий гул моторов, — и машина въехала на усыпанную мелким гравием подъездную дорожку, хрустящую под колёсами, словно кости.

Особняк предстал перед ним: двухэтажный, из тёмно-красного, почти бургундского кирпича, с островерхими черепичными крышами и высокими, узкими, стрельчатыми окнами — стиль, балансирующий между неоготикой и модерном. К дубовым дверям вела неширокая каменная лестница, по бокам которой в массивных вазонах пылали красные герани — слишком яркие, слишком идеальные. Всё здесь сознательно дышало вековой солидностью, покоем и вкусом. Справа от дома открывался вид на регулярный парк с подстриженными кустами и геометрическими дорожками, слева — на солнечную поляну с группой могучих старых дубов. А между ними, в искусственной низине, поблёскивала тёмная, словно масляная, гладь маленького пруда. По ней, завершая идиллию, плавали две белоснежные утки.

Дверь автомобиля открыл адъютант. Фабер вышел, чувствуя под ногами хрустящий гравий. В дверях особняка уже стояла, ожидая, высокая пожилая женщина. Её тёмно-серое платье было скроено безупречно, но без намёка на моду. Седые волосы убраны в строгую, архаичную причёску времён кайзера. Она не улыбалась, но её лицо, покрытое сетью тонких морщин, выражало спокойное, холодное, готовое к услугам внимание — внимание старого слуги, знающего свою цену и презирающего хозяина.

— Гауптштурмфюрер Фабер, — отчеканил адъютант, щёлкнув каблуками так, что гравий взвизгнул. — Разрешите представить: баронесса Магдалена фон Штайнау. Вы будете её гостем.

— Добро пожаловать, герр гауптштурмфюрер, — голос у баронессы был ровным, сухим, без единой интонации, выдающей хоть каплю искренности. На её строгом платье, чуть ниже ворота, тускло поблёскивала старая фамильная брошь в виде орла кайзеровских времён. Она поправила брошь пальцем в чёрной кружевной перчатке — жест, отточенный десятилетиями в салонах, теперь бессмысленный в этом холле. — Надеюсь, ваше пребывание здесь поможет вам восстановить силы. Вам покажут ваши комнаты.

Она слегка, почти незаметно кивнула, и из-за её спины, словно по мановению тени, появилась девушка в безукоризненно белом переднике и чепце — горничная. Девушка, не поднимая глаз с пола, взяла лёгкий саквояж Фабера — прикосновение к его вещам без права взглянуть в лицо.

— Оберштурмфюрер Фоглер будет к вашим услугам по всем вопросам, — добавила баронесса, и к ней, шагнув из глубины холла, подошёл молодой офицер СС. Тот был безупречен: мундир без складки, лицо — маска почтительной нейтральности, в глазах — ни мысли, ни вопроса, только готовность к выполнению функции.

Фоглер кивнул с точным расчётом необходимой почтительности.

— Если вы готовы, герр гауптштурмфюрер, я провожу вас.

Фабер молча последовал за ним в прохладный, поглощающий звуки полумрак холла. Пахло старым дубом панелей, тёплым воском для паркета и увядающими срезанными лилиями — запах богатого, безжизненного дома-музея. Из приоткрытой двери в столовую мелькнул быстрый, исподлобья взгляд другой служанки, которая тут же растворилась в темноте коридора. Где-то в глубине дома слышались сдержанные, приглушённые коврами шаги. Дом жил своей размеренной, отлаженной, замкнутой жизнью, в которую его, Фабера, теперь поместили как дорогой, чужеродный и потенциально опасный экспонат.