Положив её обратно, я продолжил обыск. Где–то здесь должно было быть то, что я искал. Отец не ошибался в таких вещах.

Я замер посреди комнаты, впитывая каждую деталь, пока взгляд не зацепился за книгу.

На столе в школе–пансионе книга – ничего необычного. Но эта стояла слишком ровно, прижатая к дальнему краю стола. Все корешки были выстроены как солдаты на параде – больше напоминали декоративные тома из богатой гостиной, а не потрёпанные учебники.

Палец медленно скользнул по корешку.

Вместо ожидаемой кожи или картона под подушечкой ощутился холодный пластик. Твёрдый, негнущийся. Когда я наклонил «книгу», вся конструкция подалась вперёд единым блоком, обнажая аккуратный вырез в стене.

Ну и идиот.

Я мгновенно пересмотрел мнение о Бэйне. Гений конспирации явно переоценил свои способности.

Лаз был не больше пары дюймов в ширину. Края гипсокартона неровно осыпались. Я просунул руку внутрь – и сразу нащупал фотографии.

Я листал снимки быстро, зная, что Бэйн может подняться в любой момент. Ребята должны были сразу написать, если он выйдет из общей зоны, но даже это не оставляло мне много времени на побег. Возможно, но впритык.

Первые несколько фотографий были с Джорни – без сюрпризов. Все знали о его одержимости ею. И хотя её смерть списали на несчастный случай, я был уверен: он замешан. Его алиби не внушало доверия, но раз никто не сомневался в версии о самоубийстве, то и копать не стали.

А я копал.

Именно поэтому не хотел оставлять Джемму одну – особенно после прямых угроз Бэйна.

Отбросив в сторону фото Джорни (явно сделанные без её ведома), я наткнулся на снимок мисс Гленбург. Зубы сжались сами собой.

Не из–за ревности – судя по фото, она ублажала не только меня, но и Бэйна. Её грудь выпирала из кружевного бюстгальтера, а губы, подведенные красной помадой, обхватили его палец. Мне было плевать на их похотливую связь.

Но следующее фото заставило кровь ударить в виски.

Я стоял над ней, засунув руку под юбку.

Вот же ублюдок.

Так это Бэйн донёс Комитету.

Не то чтобы это стало неожиданностью – я давно подозревал, что он следит за мной, особенно после его слов Джемме. Но теперь, когда я убедился, что это он пытается вышвырнуть меня из Святой Марии, всё стало яснее.

Значит, он знает.

Знает, что я слежу за ним и докладываю отцу о его перемещениях. Но насколько далеко простирается его осведомлённость?

Отец для него – Карлайл Андервуд? Или Охотник?

Челюсть свело от того, как сильно я стиснул зубы. Эта находка означала одно: Бэйн знал слишком много.

Звонок отцу был неизбежен. Он должен узнать, что Бэйн раскрыл меня. Но что это будет означать для меня?

Для Джека?

Я сунул фотографию мисс Гленбург за следующую, стараясь не помять края, но когда взгляд упал на изображение передо мной, пальцы сжались сами собой.

Золотисто–каштановые волосы ниспадали по спине мягкими волнами, которые так и хотелось потрогать – просто чтобы убедиться, что они такие же шелковистые, какими кажутся. Она прикусила нижнюю губу, уставившись в экран ноутбука. Даже сквозь некачественную печать было видно, как свет монитора выхватывает идеальные скулы и...

Это что, Кейд рядом?

Так и есть.

Хватка стала железной, уголки снимка смялись в пальцах. Фото было сделано во вторник – после того, как я оставил Джемму с Кейдом в библиотеке, отправившись на поиски Бэйна.

Черт возьми.

Сердце застучало так сильно, что грудная клетка вибрировала. Резко встряхнув головой, я запихнул фотографии обратно в стену.

В кармане завибрировал телефон. Я грубо вернул фальшивую книгу на место и глянул на сообщение.

Кейд: Движется.

Я выскользнул из комнаты Бэйна, даже не убрав телефон в карман. Шёл по коридору с обычной небрежной походкой – внешне всё как всегда, но внутри миллион крошечных огней сливались в единое пламя, в центре которого была Джемма.

Инстинкт защиты вспыхнул с незнакомой доселе силой. Мне хотелось найти Бэйна, пригвоздить его к стене, сжав глотку, и прошипеть: – Ещё раз посмотришь в её сторону – и тебе не выжить.

Было только две причины, по которым Бэйн мог фотографировать Джемму – и обе мне категорически не нравились.

Либо он заинтересовался ею из–за меня...

Либо потому что она напоминала ему Джорни.

Оба варианта подливали масла в ярость, корни которой тянулись прямиком к моему чертову отцу.

Что лишь заставляло ненавидеть его ещё сильнее.

Джемма

Большую часть дня я провела в художественной студии, и к вечеру мне стало легче.

Неделя выдалась насыщенной. Я наконец втянулась в учебный ритм и чувствовала себя раскованнее с Слоан и Мерседес – раньше я нервничала, боясь сказать что–то не то или выдать себя. Но теперь всё стало проще.

Если бы не занятия с Исайей.

Эти репетиторские часы превращались в ежевечернее испытание для нервов. Я не боялась находиться с ним в одной комнате, но ловила себя на том, что каждые несколько минут бросаю на него взгляд. После того злополучного вторника библиотека казалась еще более зловещей.

Но больше всего меня бесила я сама.

Да, я злилась на Исайю за молчание о Бэйне и угрозах. За отказ объяснить, что произошло той ночью. Но всё равно дыхание сбивалось, когда наши взгляды случайно встречались на долю секунды.

Это вспыхивало во мне каждый раз.

А потом, остывая, я корила себя за этот дурацкий взгляд.

Это сводило с ума.

Он сводил с ума.

И, кажется, даже не осознавал этого. Всё дело было в моей собственной реакции. Я списывала это на любопытство – ведь раньше я не оставалась наедине с парнями. На контраст между прикосновениями по желанию и против воли.

Но что бы это ни было, остановиться я не могла.

Крошечные семена мыслей, зароненные им, поливались и взращивались его ледяными глазами и надменными губами.

Я не могла избежать его.

Так же, как и грешных мыслей, от которых по коже бежали мурашки.

И вот сегодня – очередная Ночь Притязаний, на которую Слоан и Мерседес тащили меня против моей воли.

Исайя, разумеется, был в курсе. Это стало ясно еще вчера за завтраком, когда Слоан громогласно объявила, что я иду. Несмотря на прошлый инцидент, она и слышать не хотела о том, чтобы я осталась в комнате.

Когда я наконец сдалась (скорее, чтобы прекратить этот спектакль), взгляд Исайи скользнул по мне – и тут же прорвался сквозь, будто он разглядывал кого–то вдалеке.

– Не могу поверить, что Исайя подарил тебе телефон, – раздался голос Слоан из ванной. Она красилась, оставив дверь открытой, чтобы участвовать в разговоре.

– Действительно странно, – Мерседес оторвалась от маникюра (алая краска уже ложилась на ногти) и приподняла бровь. – Зачем тебе вообще телефон? Разве у тебя не было своего?

Меня сковало неловкое напряжение. Мерседес и Слоан стали мне по–настоящему дороги, и мне ненавистно было скрывать от них правду – какая уж тут ирония. Но чтобы не нарушать хрупкий баланс, приходилось юлить.

– Ну, знаете… – Я отвела взгляд, не в силах смотреть им в глаза. – Он хотел иметь возможность предупредить, если опаздывает на занятия из–за лакросса…

Грудь сжало ещё сильнее, когда я выдавила из себя крупицу правды:

– Мой дядя строго контролирует мой телефон. Вряд ли ему понравится, что я переписываюсь с кем–то, кого он не знает – особенно если это… ну, Исайя.

Это ещё мягко сказано.

Мерседес громко рассмеялась:

– Мой отец взбесился бы, узнай он, что я вообще упоминаю Исайю в разговорах. Он запрещает мне даже смотреть в его сторону.

– Разве твой отец не в Комитете? – Спросила я, пока она вновь погрузилась в маникюр.

Она шумно выдохнула, надув покрытые румянцем щёки.