– Хорошо, класс! Выберите ЛЮБОЙ предмет в этой комнате – мне всё равно какой – и начинайте рисовать! – хлопок ладоней миссис Фитцпатрик гулко разнёсся по кабинету. – Покажите мне ваш потенциал! В искусстве нет правил, друзья! Творите!

Я усмехнулся, наконец оторвав взгляд от Джеммы и переведя его на своих парней. 

– Мне нужно поговорить с ней наедине, – кивнул я в её сторону. Она в это время отбросила прядь каштановых волос и сосредоточенно выводила что–то на бумаге, став ещё более неземной.

Совершенно отрешённая. Не замечающая ничего вокруг. Даже моего пристального взгляда, за которым скрывался тщательно выверенный план.

– Мы в деле, – бросил Кейд. Я схватил карандаш, усмехаясь, наблюдая, как мои ребята начинают операцию.

Что ж, Джемма. Настало время расплаты.

Джемма

Я давно усвоила: находить хорошее нужно в мелочах.

В минуте тишины – посреди дома, полного людей, которых ненавидишь. В запахе кофе по утрам – даже если чашка не для тебя. В солнечной луже на лице – за секунду до того, как шторм сметёт всё вокруг.

А этот момент… Он был хорошим.

Карандаш лежал в руке невесомо, грифель оставлял на плотной бумаге металлический блеск – крохотный лучик надежды в этом ужасном дне. Тревога, засевшая в животе с завтрака, не отпускала. Под новенькой формой ползали мурашки первые два урока. Я не боялась Святой Марии – здесь всё равно было лучше, чем дома. Но взгляды, буквально прилипающие к спине на просторах школьных коридоров...

А теперь? Урок рисования? Да это же подарок!

Эти сорок пять минут искупали все сегодняшние взгляды. Рисование было моим спасением. Единственным, что он не мог у меня отнять. Я всегда возвращалась к нему – даже когда казалось, будто творческая жилка иссякла вместе со здравым смыслом. Бумага возвращала меня к реальности. Я терялась в линиях. Это было похоже на дом – странное утешение, когда вся твоя жизнь уже давно заложник. И да, искусство спасало мой рассудок столько раз, что я сбилась со счёта. Моя рука легко скользила по плотной дорогой бумаге, карандаш лениво вырисовывал контуры маленьких глиняных фигурок с полки. Я выбрала первый предмет, который бросился в глаза, и когда миссис Фитцпатрик сказала «Рисуйте!», я ухватилась за эту возможность.

– Эй, неплохо.

Глубокий мужской голос раздался слишком близко. Я резко подняла голову, непроизвольно задержав дыхание, пальцы судорожно сжали карандаш.

Передо мной были глаза. Медового цвета. Миндалевидные. От них по телу разлилась тёплая волна.

– О... – Мой голос сорвался. – Спасибо.

Я робко улыбнулась и поспешно опустила взгляд на бумагу. Сердце запрыгало, когда его присутствие стало ещё ощутимее. Он всё ещё стоял рядом, ближе, чем позволяли приличия. Хотя... может, ему просто нравился мой рисунок?

– Я Кейд, – представился он, плюхнувшись на стул рядом.

Кабинет искусства не походил на обычные классы – если, конечно, я вообще могла судить, ведь училась лишь в одной школе, да и то недолго. Вместо аккуратно расставленных парт здесь беспорядочно разбросаны прямоугольные столы. Без логики. Без правил. И мне это нравилось. Здесь не было давящей строгости. Лишь творческая неразбериха и абсолютный беспорядок.

Странно, но этот хаос казался мне правильным, хотя меня всегда учили, что не может быть середины. Только черное или белое. Прямое или кривое. Правильное или неправильное. Никаких полутонов.

– Я Джемма, – представилась я, снова сосредоточившись на рисунке и пытаясь игнорировать исходящее от него тепло.

По телу пробежало острое желание отодвинуться, но я осталась на месте. Где–то в глубине сознания я понимала: эта тревога связана не с ним самим. С чем–то совсем другим. В голове всплыл голос Тобиаса: «Выживи... но не верь ни единому его слову. У него есть планы на тебя. Совсем как было с мамой».

Не все люди плохие, и мне нужно больше доверять своей интуиции, а не тому, что мне твердили годами. Теперь я это понимала.

Мы с Кейдом молча работали несколько минут, и вскоре я снова погрузилась в свой рисунок. Взгляд перебегал от фигурок к бумаге, подмечая каждую деталь, когда вдруг он пробормотал:

– Чёрт.

Я мельком взглянула на него – он смотрел прямо на меня.

– Сделаешь мне одолжение, Джемма?

Его голос звучал искренне, почти умоляюще.

Я замерла, сердце замедлило ход. Положив карандаш на стол, я глубоко вдохнула и посмотрела на него.

Странное тепло снова разлилось по телу – будто я с жадностью глотнула обжигающий чай, и он прогревал изнутри – от горла до самого желудка.

– Эм, конечно. – Мне не понравилось, как прозвучал мой голос– тихий, почти шёпот. Я всегда была тихоней. Ричард часто спрашивал, боюсь ли я собственного голоса, и, честно говоря, в его присутствии так и было. Кейд наклонил голову в сторону двери, резкая линия его челюсти четко вырисовывалась в профиль.

– Видишь ту дверь? – Я проследила за его взглядом. – Да, вот ту. Не могла бы ты отодвинуть занавеску? Её край накрыл статую, которую я рисую. Наверное, потоком воздуха сдуло.

– А, да. Конечно.

– Спасибо. – Он улыбнулся. – Просто не хочу терять ракурс. Рисование даётся мне нелегко. – Его взгляд скользнул к моему эскизу. – В отличие от тебя.

Его улыбка была мягкой, на щеках проступили ямочки. Он казался милым… Но когда я встретилась с его глазами – в них читалось что–то иное. Я не могла понять, что именно, но если его улыбка кричала о безобидности, то взгляд – определённо нет. Так или иначе, я решила не придавать этому значения – нелепо было раздувать из мухи слона. Я была доброй, и ничего страшного, если помогу кому–то, даже если меня всегда учили не высовываться. Я спрыгнула с табурета и направилась к статуе, которую он рисовал, испытывая тихую гордость – старые привычки больше не диктовали мне каждый шаг в Святой Марии, даже если я здесь чувствовала себя не в своей тарелке.

Кабинет искусства оказался единственным местом во всей школе (по крайней мере, из тех, что я видела), где не царил полумрак. Над головой – встроенные светильники, по всему помещению – бесчисленные торшеры. Здесь было так светло, что в первые секунды после входа мне пришлось щуриться.

И вот, проходя мимо приоткрытой деревянной двери (похоже, кладовки), я внезапно ощутила железную хватку на руке – меня резко дёрнули в тёмное помещение, пропахшее акриловыми красками и затхлостью старых художественных принадлежностей.

Я вскрикнула, инстинктивно опустив взгляд на сжимающую меня руку – бесполезный жест в кромешной тьме. Единственный источник света – узкая полоска под дверью.

Из темноты прозвучал хриплый шёпот, от которого кровь застыла в жилах:

– Кому ты рассказала?

Сердце колотилось так, будто рвалось наружу, а пальцы на моей руке впились ещё сильнее. Меня грубо протащили глубже и с размаху прижали к стеллажу – так, что дыхание перехватило. Мои глаза мгновенно начали сканировать пространство, напряженно вглядываясь в кромешную тьму в поисках выхода.

Первое правило: всегда ищи путь к отступлению.

Дверь была только одна – та, через которую меня втащили, – и теперь мой незваный «гость» блокировал её. Значит, этот вариант отпадал.

Второе правило: найди способ защититься.

– Стой, – я резко встряхнула головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания.

Ты не там, Джемма. Ты в школе.

– Убери руку, – прозвучал мой ледяной, но абсолютно спокойный голос. Я стояла неподвижно, чувствуя, как тревога скребётся где–то в глубине сознания, но заглушала её – после всего пережитого темнота школьной кладовки казалась детской забавой.

Хватка ослабла, аромат чего–то манящего исчез, а затем раздался шорох – и щелчок выключателя. Лампочка, раскачивающаяся над головой, бросила резкий свет в лицо. Я опустила взгляд – и почти задохнулась. Исайя склонил голову, наши взгляды столкнулись. Его глаза вонзились в меня, как ледяное копьё, – одновременно обжигая и замораживая. Это чувство было новым и сбивающим с толку. Моя голова непроизвольно склонилась в ответ. Что с ним такое? Почему, когда он рядом, я будто пробуждаюсь к жизни?