Нервы сдавали всё сильнее – всё из–за этого места, знакомых запахов и звуков. – Мы под землёй, – ответила Мерседес.

Я резко повернулась к ней, хотя не видела. – Под землёй? Типа подвал? – Голос дрожал так, словно меня сбил грузовик. Надеюсь, они не заметили.

Вода захлюпала, когда Слоан шагнула вперёд, снова потянув нас за собой. – Да. Это место звукоизолированное. И нас не поймают. Директор уже спит, а даже если и поймают, он просто отправит нас в комнаты. Он классный, Джемма. Даёт нам быть собой.

Я тяжело дышала через нос, стараясь не вдыхать затхлый запах подвала. Это Святая Мария. Не дом. – Ладно, – ответила я, раздражение вспыхнуло снова от мимолётного воспоминания. Встряхнула плечами, кивнула. – Похоже, пора узнать, каковы настоящие школьные вечеринки, да? К чёрту тебя, Ричард.

Слоан и Мерседес засмеялись, смех разнёсся эхом по пустому коридору. – О, Джемма. Это ничего не имеет общего с настоящими школьными вечеринками.

– Нет? – Спросила я, продолжая идти. Чем ближе мы подходили, тем явственнее слышался ритмичный гул музыки. – Нет, – в голосе Слоан чувствовалась улыбка, прежде чем она стала серьёзной. Мы остановились перед чем–то. Воздух сгустился, пустота сомкнулась. – И никаких осуждений. Окей? Здесь мы притворяемся, что не заперты в жуткой школе–пансионе вдали от семей, что мы обычные подростки. Потому что мы – не такие.

Я проглотила страх, почувствовав, как возвращается уверенность. – Я знаю всё о том, как быть ненормальной, Слоан. Поверь мне.

Она тихо рассмеялась и открыла дверь.

Джемма

Всё оглушало. Свет, музыка, запахи – абсолютно всё. Глазам потребовалось время привыкнуть: тушь на ресницах тяжелела с каждым морганием, пока я пыталась понять, что происходит вокруг.

Слоан и Мерседес не отпускали моих рук, тянули глубже в комнату. Разноцветные огни плясали на их лицах, окрашивая волосы в синеву. Музыка вибрировала на голой коже, опьяняя. Я подавила вскрик, впитывая происходящее, будто годами не видела ничего подобного.

– Что… – вырвалось у меня, пока меня тащили дальше.

Слоан потянула меня вперёд, запрокинув голову, чтобы увидеть мою реакцию:

– Надеюсь, ты готова танцевать. – Её голос едва перекрывал рёв колонок. Не верилось, что снаружи музыка почти не слышалась.

Тёплое дыхание Мерседес коснулось уха, когда она крикнула:

– Единственный плюс Святой Марии, кроме горячих парней, – эти вечеринки. Почти того стоит.

– Почти? – Перекричала я, оглядывая новых одноклассников, которых едва запомнила с момента приезда. Они выглядели так, будто веселились. Неужели это то, чего я была лишена все эти годы в подвале?

Она фыркнула за моей спиной, но промолчала.

Было очевидно: Слоан, Мерседес и, наверное, все ученики Святой Марии считали это место подобием тюрьмы. Здесь был комендантский час, запрет на машины и выход за территорию. Но для меня это была свобода – замковые стены с цепями на железных дверях. Святая Мария была лучше дома. Дом был моей личной тюрьмой.

Этот пансион куда лучше, чем чувствовать, как твою плоть разъедает чей–то взгляд через обеденный стол, скользящий по рукам и возвращающийся к лицу. Каждая кость ломалась, а желудок сводило, когда слово «папочка» срывалось с губ, будто это не убивало меня каждый раз.

Выживи, Джемма. Просто выживи.

Горечь подкатила к горлу. Я стиснула зубы, успокаивая пульс, и вернулась в реальность, всё ещё сжимая руки Слоан и Мерседес. Осознала это, когда они настороженно взглянули на меня.

Пальцы разжались сами.

– Простите, – пробормотала я, пряча смущение.

Мерседес поправила волнистую прядь. – Всё в порядке. Тут нужно время, чтобы освоиться. – Она замолчала, окинув взглядом заполненное людьми пространство перед нами – все двигались в такт, покачивая бёдрами.

Я никогда не была на школьных вечеринках или танцах. Единственные мероприятия, куда меня допускали, – это встречи Ричарда с его ближайшими доверенными коллегами. Он выставлял меня напоказ: «Вот моя племянница, которую я приютил после того, как её мать потеряла рассудок. Она хорошая девочка. Вежливая. Умная. Не правда ли, моя дорогая Джемма?»

Представление о том, что такие вечеринки нормальны для моего возраста, я составила лишь по обрывкам разговоров в Веллингтон Преп или в редкие часы, когда тётя разрешала мне заглянуть в приют. Там я жадно впитывала каждое слово, стараясь не выдать интереса.

Формально я должна была жить в приюте, которым управляла мать Ричарда после исчезновения мамы. Но мы с Тобиасом остались в главном доме: приют был только для девочек, а мы в детстве устроили скандал, когда нас попытались разлучить. Кто мог нас винить? Мать забрали у нас так рано, что я едва помню её смех. Если бы не та потрёпанная фотография, я бы, наверное, совсем забыла её лицо. Или, может, я не хотела помнить. Единственное, что я знала точно: после её ухода я больше никогда не чувствовала себя в безопасности. Никогда. Даже когда мы с Тобиасом прокрадывались друг к другу по ночам, дрожа от страха и одиночества. Но поиск утешения длился недолго. Каждый раз, заставая нас вместе, Ричард впадал в ярость – с каждым разом всё сильнее.

Он ненавидел Тобиаса. Ненавидел люто.

Мать Ричарда почти не замечала Тобиаса. Скорее, даже предпочитала его мне – как и большинство девочек из приюта, о которых она заботилась. Но после её инсульта несколько месяцев назад, который оставил её в вегетативном состоянии, приют полностью пришёл в упадок.

Именно тогда всё стало интересным.

Судье Сталларду внезапно пришлось объяснять, почему в его доме живёт посторонняя девушка, не числящаяся в документах и не связанная с приютом – по крайней мере, официально. Из того, что я узнала за годы, выходило, что моя мать была одной из воспитанниц приюта. Возможно, даже одной из первых. Не знаю, как и почему она оказалась в доме Ричарда, но в глобальной схеме вещей это не имело значения.

Но важнее были слухи обо мне и Тобиасе, распускаемые девушками из приюта до инсульта тёти. Соцработники наводнили дом, распределяя каждую воспитанницу по приёмным семьям или другим приютам. Я даже слышала разговоры об отправке некоторых в тюрьму – что мне казалось абсурдом. Именно тогда они и узнали о подростке – обо мне – живущей в главном доме.

Судья Сталлард, конечно, пользовался влиянием в суде и имел слишком много связей среди полиции, адвокатов и даже соцработников. Но «купить всех невозможно» (его слова, не мои). Одна из соцработниц продолжала копать, что в итоге привело меня в Веллингтон Преп, а теперь – в Святую Марию.

Казалось, после того как он отправил меня в школу, чтобы сохранить лицо, всё стало только запутаннее. Ричард больше не доверял мне, а я – ему.

– Ты всё осознала? – Задумчиво спросила Слоан.

Отведя взгляд от Слоан, я снова обратила внимание на океан тел, раскачивающихся в такт. Наконец позволила себе рассмотреть всё. Мерседес была права – мы точно находились в подвале Святой Марии. Ни одного окна (от этой мысли ёкнуло внутри), пол под сапогами – жёсткий и грязный, в воздухе витала лёгкая сырость. Вокруг нас возвышались массивные колонны, обвитые светящимися лентами, словно эти каменные исполины держали на себе всю школу над нашими головами. У изогнутой двери, через которую мы вошли, стоял длинный стол с бутылками разного размера – я узнала алкоголь по бутылкам из коллекции Ричарда, помешанного на бурбоне.

Но моё внимание приковали тела, двигающиеся в такт зажигательной музыке, тесно прижимаясь друг к другу. Они блестели от пота.

Волосы девушек прилипли ко лбам, платья и юбки задраны высоко, обнажая ноги. Большинство парней стояли в стороне, наблюдая за танцполом с тем же изумлением, что читалось и на моём лице.

Дверь напротив танцующих на миг отвлекла моё внимание, но я тут же вернулась к происходящему передо мной. Это было как наркотик – видеть, как люди танцуют, просто существуют. Живот сжался, ревность ударила в виски, заставляя мышцы дёргаться. Я шагнула вперёд, жаждая опуститься, как они. Все казались такими свободными и счастливыми – я чувствовала эту свободу на вкус.