– Держи. – Мерседес подошла сзади, одетая только в розовый лифчик и трусики в тон, с полным макияжем, и протянула высокие сапоги. – Вижу, тебе неловко. Это поможет. Прикроет немного кожи. – Она улыбнулась мне через зеркало. – Ты выглядишь сногсшибательно. В тебе есть эта аура «хорошей девочки», но… – её глаза пробежались по моему лицу, – черты такие… яркие. Резкие. Но в хорошем смысле.

Снова это словосочетание: «хорошая девочка». Мышцы живота напряглись, пока я наклонялась, снимая босоножки на ремешках, и аккуратно ставя их у кровати Слоан. Мерседес кинула мне носки, и, натянув сапоги, я действительно почувствовала себя немного лучше.

Развернувшись, я взглянула на кожаные сапоги до колен – теперь я была меньше обнажена и больше похожа на себя. Я привыкла закрываться, поэтому показывать столько кожи было редкостью. Кроме тех тёмных ночей, которые я загнала в глухой угол сознания. Нет. Не сейчас. Я не буду думать об этом в ночь своей первой вечеринки с новыми подругами.

Крошечная доля страха просочилась в меня вместе с воспоминанием, сердце яростно стучало. Теперь, когда я повзрослела и была далеко от нависающих угроз и неопределённости, окружавших маму перед её исчезновением, я понимала: те слова тёти были в лучшем случае пустыми. Но они всё равно ввергли меня в шок.

– Хочешь?

Чего? Я опустила взгляд на красную помаду в руке Слоан и быстро помотала головой. Одежда всё ещё летала за её спиной, пока Мерседес пыхтела и топала по комнате.

– Не сегодня. Может, в другой раз.

Слоан улыбнулась: её мягкий жест контрастировал с ярким макияжем. Она выглядела таинственной и мрачной, и я слегка завидовала её уверенности.

Я молча наблюдала, как Слоан подошла к шкафу, схватила несколько вещей и швырнула их Мерседес. Та ловко поймала и начала натягивать.

– Обожаю тебя, – вздохнула Мерседес, проводя ладонями по короткому фиолетовому платью. – Жаль, что я соседка не с вами, а с Шейной. – Она закатила глаза. – Сегодня она выгнала меня на четыре часа, пока развлекалась с одним из Бунтарей.

Слоан рассмеялась, садясь на кровать, чтобы надеть те же босоножки на ремешках, которые я сняла. 

– Будь я увлечена Бунтарями, поступила бы так же.

Мерседес замерла, тишина повисла в воздухе. Затем она фыркнула: – Ты права. Я бы тоже.

Моё лицо горело, пока они обсуждали, с кем ещё из парней не прочь провести четыре часа. Их разговор ускользал от меня из–за моей неопытности, и мысли уплывали к Исайе и остальным Бунтарям. Они были единственными, с кем я пересекалась с понедельника, и нельзя было отрицать их популярность – не только среди девушек, но и среди всех. Они просто были те самые. Непререкаемые. Защищающие своих. Властные. Превосходящие всех. Их способность царить над пространством была неотразима. Я поняла это, наблюдая за ними в столовой и ранее в гостиной, после того как бросила Исайю в художественной мастерской. Я не задержалась со Слоан и Мерседес после разговора – ум путался, нервы не утихали, особенно под прицелом миллиона глаз. Все пялились, гадая, о чём Исайя хотел поговорить. Поэтому, как только он вернулся, бросив на меня пронзительный взгляд, я извинилась и ушла в комнату, открыла новый дневник от директора и бездумно рисовала, пока Слоан не вернулась с Мерседес. С тех пор прошли часы, а тревога не отпускала.

– Серьёзно, – Слоан пожурила. – Говори. Не может быть, чтобы Исайя вызвал тебя, чтобы извиниться. Этот парень не извиняется.

Нервная дрожь пронзила тело, стремительно кружась, напоминая, что разговор с Исайей всё ещё витал в сознании, хоть я и отгоняла мысли. Увы, карандаша в руке не было – я не могла просто… отключить мозг.

Дело не в том, что я не хотела рассказывать им о беседе, но мне нужно было время её осмыслить. Да и солгала бы, сказав, что идея мне совсем не по душе. Лишь когда он произнёс: «Я дам тебе всё, что захочешь», – я заколебалась. Тайком взвешивала варианты, и каждый раз, сталкивая два выбора, тело будто отключалось. Жизнь или смерть. Рабство или свобода. Остаться или бежать.

Мало того, что его просьба (а не приказ) ввергла меня в смятение – он мог дать нечто, способное продвинуть мой план вырваться из ловушки, в которую превратилась моя жизнь. Пока грандиозной стратегии, как я мечтала создать в первый же день вне дома, не было. Но с его заманчивыми словами в подсознании всё завертелось. План, который, если раскроют, может убить меня. Или его – в худшем случае.

Лоб покрылся испариной, в ушах зазвенело. Я вдруг возненавидела, что меня вообще поставили в положение, где приходится об этом думать. Ненавидела свою жизнь, дядю, а иногда – даже мать, что оставляло после нестираемый груз вины.

Злость на то, что она как–то оказалась на коленях перед судьей Сталлардом и осталась, даже когда могла уйти. Я знала: будь ей известно то, что знаю я сейчас, она бы не задержалась. Но неужели она не чувствовала, что он плохой? Не ощущала того же мрака и жестокости в его прикосновениях, что и я? Тобиас чувствовал.

Я прочистила горло, резко вскочив с кровати и подойдя к зеркалу, чтобы взглянуть на хрупкую девушку с чистым лицом, которая отчаянно хотела стать сильной и смелой. 

– Думаю, я всё же хочу макияж, Слоан. – Обернувшись, я увидела замешательство на её лице, но и искорки азарта в глазах, подведённых чёрным.

Она прикусила губу, белые зубы ярко контрастировали с алым оттенком помады. 

– Что заставило тебя передумать?

Я пожала плечами, скользя взглядом по наряду. 

– Назовём это… злостью.

Они переглянулись с Мерседес, и на их лицах расцвела зловещая, но довольная улыбка. Затем они набросились на меня, принявшись за дело.

Коридор был зловеще тих, пока Слоан и Мерседес тащили меня за собой. Я застряла между ними, мои руки были сжаты в их руках. Мерседес крепко сжала мою ладонь, почти сталкиваясь со мной.

– Надо бы рассказать ей, какие вечеринки устраивают Бунтари.

Сердце ёкнуло при упоминании их имени. Слоан шепнула Мерседес, её тёплое дыхание коснулось моего лица: – Она никогда не была на вечеринках. Не заметит разницы.

Мерседес сжала мою руку. 

– Ты никогда не была на вечеринке?

– Не заставляй её чувствовать себя виноватой, Мер. – Слоан не дала ей извиниться (хотя и не требовалось). Я знала, что была лишней в этом трио. – Но предупреждаю…

– А если нас поймают? – Перебила я, сердце медленно сползало вниз, словно липкая грязь, а прежняя злость сменилась слепящей тревогой.

Мы ждали определённого часа, чтобы улизнуть и спуститься по винтовой лестнице в главный корпус Святой Марии. Тут–то я начала понимать, что творю. Если нас поймают, и Ричард узнает, что я шляюсь ночью после отбоя, он сам примчится наказать меня, если не заберёт совсем.

Мурашки пробежали по спине, пока мы шли по длинному коридору. Единственным светом были мерцающие бра на стенах, тускневшие с каждым шагом, пока мы не остановились у двери в самом конце. Высокая арочная дверь скрипнула, открываясь, и, захлопнувшись, погрузила нас в абсолютную тьму. Я не видела ничего перед собой и, не осознавая, снова вцепилась в руки Мерседес и Слоан.

Они не отпустили меня и не засмеялись. Переплели пальцы с моими, и дыхание успокоилось. После нескольких секунд в темноте возле меня послышался низкий голос: – Имена?

Слоан ответила за нас. 

– Надеюсь, новенькую проинструктировали о правилах?

– С ней всё будет в порядке. Она посидит в стороне, – сказала Слоан, потянув меня вперёд. Посидит в стороне от чего?

Сапог шлёпнулся во что–то мокрое, и на миг меня отбросило в другое время и место. Холод проник в кости, я вздрогнула, что только усилило и без того захлестывающую тревогу.

– Ты в порядке? – Слоан остановилась на секунду.

Голос сорвался на хрип, и я возненавидела это. Просто возненавидела. – Да. Просто ненавижу темные сырые места. – Глаза всё ещё не привыкли к темноте. – Где мы? И вы не ответили: что, если нас поймают?