– У меня всё под контролем, – бросил я, прежде чем выйти из кабинета и захлопнуть дверь.

Я зажмурился, провёл рукой по волосам и слегка дёрнул за кончики, чтобы прочистить сознание. Несколько глубоких вдохов – и я снова был в норме.

Впервые в жизни я был благодарен за всё то дерьмо, что видел в детстве. По крайней мере, теперь я умел запихивать травматичные воспоминания куда подальше, пока они совсем не исчезали.

Делало ли это меня психом?

Скорее всего.

Но, чёрт, в Святой Марии все были слегка поехавшими.

Джемма

На следующее утро мои пальцы ныли, а до недавнего времени руки были покрыты углём от плеч до кончиков пальцев. Теперь же они красные и воспалённые – я отдраивала их в раковине, чтобы никто не догадался, что я была не в своей комнате, укутанная в уютное одеяло, подаренное директором, а здесь.

После того как мы с Исайей разошлись прошлой ночью, а Слоан наконец уснула, засыпав меня вопросами о нём и наших занятиях, я не сомкнула глаз. Ни на долбаную секунду. В этом не было ничего необычного, но с тех пор, как я попала в Святую Марию две недели назад, я спала лучше, чем за последние месяцы.

С тех пор как Тобиаса отправили прочь, мои сны стали ярче обычного, и с возрастом они посещали меня всё чаще. Порой они казались реальнее самой реальности. Это было ужасно. И прошлой ночью, стоило мне только закрыть глаза, как в голове сразу раздавался голос Ричарда. Его знакомое, тошнотворное дыхание удовольствия, просочившееся через телефон после того, как я сдалась и назвала его любимым уменьшительным именем, заставляло мой желудок сжиматься от тревоги. Я знала, что распрямить этот узел можно только одним способом – выплеснуть всё на холст. На мой выход.

Поэтому около пяти утра я выбралась из постели, на цыпочках прокралась в ванную и быстро собралась. Быстрый душ, увлажняющий крем, немного блеска для губ (назло тётушке), форма – и вот я уже выскользнула в дверь и крадусь по тёмному коридору, где единственными свидетелями были мерцающие бра. С каждым поворотом в животе клубилось нервное напряжение: можно ли выходить из комнаты так рано, особенно с учётом предупреждения Исайи? Но солнце вот–вот должно было выглянуть из–за высоких пышных деревьев, так что я шла дальше. И должна признать: нарушать правила – даже на несколько минут – было приятно. Опасно приятно.

Как только я шагнула в пустой кабинет рисования, облегчённый вздох сам вырвался из моей груди. Мне потребовались считанные минуты, чтобы собрать материалы и приготовиться к работе. Я собрала влажные волосы в длинную косу, убрав непослушные пряди с лица, и сбросила пиджак с плеч.

Перекинув его через табурет, я едва заметно улыбнулась, поняв, что положила его именно на тот, на котором обычно сидел Исайя во время занятий. Затем сняла и белую блузку – на случай, если испачкаю её углём, а я знала, что так и будет. Теперь на мне остались только чулки до колен, бордовая клетчатая юбка и облегающий белый топ, от которого по коже пробежал лёгкий холодок.

А потом я погрузилась в работу.

Время пролетело незаметно, и когда я очнулась, в коридоре уже горел свет, а часы показывали, что я провела здесь почти два часа. Скоро завтрак, и я не хотела беспокоить Слоан, поэтому поспешно смыла уголь с кожи и замерла перед холстом, с воспалёнными от мыла руками.

Я окинула взглядом творение, которое, казалось, создала сама не помня как.

Рисование всегда было для меня способом выпустить пар. Возможностью разобраться в своих секретах, не раскрывая ни единой тайны. Мои мысли витали где–то далеко. Я находилась в другом месте.

Я была там – заново переживала ужасные воспоминания, которые рвались наружу, и в каком–то смысле это было терапевтично. Так я могла взять ситуацию под контроль, а затем вышвырнуть её прочь из своей головы.

Но на самом деле они никогда не уходили.

Дрожащий вздох сорвался с моих губ, пока я разглядывала размазанный уголь. Большая часть рисунка была пепельно–серой, но некоторые участки выделялись более темными пятнами. Это был небрежный, поспешный набросок, но именно поэтому он мне нравился.

В центре холста была я – точнее, половина моего лица. Я провела взглядом по резкому черному контуру моего аккуратного носика–пуговки и теням вокруг правого глаза. Высокая скула была обрамлена непослушными прядями волос, а губы – приоткрыты, словно я задыхалась.

А там, где должна была быть вторая половина лица, холст покрывали слова: «Хорошие девочки не нарушают правил» – снова и снова, становясь все более неровными и размазанными, пока не заполонили собой весь лист. Буквы сливались с моими чертами, и что–то сжалось у меня в груди.

Ненависть и медленно разгорающаяся боль разорвали мою душу, когда я резко отвернулась, не в силах смотреть на разбитую девушку, которую сама же и нарисовала.

Меня внезапно охватило желание развернуться и разорвать рисунок в клочья, пока крик рвался из горла. Я изо всех сил пыталась прогнать это мучительное воспоминание. Даже бросила взгляд на руку, проверяя, не осталось ли волдырей с тех пор, как он заставлял меня писать эту фразу снова и снова, пока мои пальцы не кровоточили. Но нет – только шрамы, опоясывающие запястья. Бледная, блестящая кожа, выделяющаяся на золотистом оттенке тела.

Я, считая в обратном порядке от десяти, уставилась в потолок, пытаясь успокоиться. За дверью кабинета началось движение, и я поняла, что нужно поторопиться. Насильно вытеснив из головы тошнотворные воспоминания, я бросилась к табурету Исайи, схватила блузку и пиджак.

Натягивая блузку через голову, я ни разу не взглянула на свое отражение, запечатленное в угольных разводах. Я знала, что не могу оставить холст на виду, а миссис Фитц так и не объяснила, что делать с работами, если я буду пользоваться кабинетом, как она и директор предложили. Поэтому я поступила, как поступил бы любой здравомыслящий человек.

Я сняла холст с мольберта и подбежала к кладовке – той самой, куда Исайя затащил меня в первый день – и повесила свою работу в самом дальнем углу, рядом с метлой, которая, казалось, не использовалась годами. Её концы растрепались, а с деревянной ручки свисала паутина, пока вокруг меня кружилась пыль. Идеально.

Для меня было жизненно важно хранить эти наброски в тайне, но я слишком гордилась самой работой, чтобы просто выбросить её. Однажды я уже совершила ошибку, позволив кому–то их увидеть, и жестоко поплатилась за это.

Только я закрыла дверь кладовки, как вокруг разлился низкий голос, заставив меня замереть на месте.

– Было интересно, найду ли я тебя здесь.

Голос Исайи звучал легко и непринуждённо, и этот тон стал глотком свежего воздуха после яростного, испуганного стука моего собственного сердца.

– Исайя... – начала я и тут же почувствовала себя глупо. Казалось, стоит ему неожиданно появиться, как мой мозг напрочь отключается, и я тупо называю его по имени.

Я прочистила горло, надеясь, что щёки не выдадут моё смущение, и спросила:

– Что ты здесь делаешь?

Он откинулся на стол, за которым обычно сидел, умудрившись коснуться ногами пола, хотя его бёдра уже лежали на краю столешницы.

Он был чертовски красив.

Мои пальцы сами собой потянулись к углю – так и подмывало запечатлеть его вместо тех мерзких воспоминаний, что лезли в голову. Тень подчеркивала линию его челюсти, бордовый пиджак обтягивал бицепсы, а его стройные бёдра и чёрные брюки лишь усиливали впечатление.

Да, Исайя был воплощением всего тёмного и опасного. Пока не улыбался. Как сейчас, например.

Стоп. Я что–то пропустила?

– Ты что–то сказал? – Переспросила я, поспешно отводя взгляд.

Он усмехнулся и поднялся со стола. Его шаги были медленными, небрежными, когда он приближался ко мне, заставляя моё сердце подпрыгнуть к самому горлу. Что он задумал?

Паника уже начала захлёстывать меня, когда его палец коснулся моего подбородка, слегка приподняв его. Коса соскользнула за плечо, а я, затаив дыхание, наблюдала, как он поднёс другую руку к губам. По моей шее разлился жар, когда его язык скользнул между мягких губ, чтобы смочить большой палец.