Это будет все равно что признать поражение.

Я должен зайти уверенно и с каменным лицом слушать, как Марьянин адвокат будет делать из меня «непутевого безответственного папашу».

Не то чтобы я сам не приложил руку, чтобы быть таким… Ему не придется так уж сильно стараться.

Хорошо, что девочек на заседании не будет — в этом вопросе мы с Марьяной были удивительно единодушны, — и они не увидят, сколько грязи выльют на меня. И на их мать — мой адвокат тоже не дифирамбы ей петь намеревается.

Мда, зрелище будет не слабонервных.

Длинно выдыхаю и выхожу из тачки.

Жара душит даже под утренним солнцем, но сегодня я ее почти не ощущаю — все мысли там, в зале суда. Я заранее готовлюсь к жести, которая меня ждет.

Поднявшись по широким мраморным ступеням, вижу своего адвоката в конце длинного, типично казенного, коридора и двигаю к нему. Но едва не спотыкаюсь на полпути, заметив рядом с ним Лолиту. В непривычно закрытом для нее, даже скромном, платье и с таким невинным видом, что у меня резко начинает тянуть под ложечкой.

Черт бы ее побрал…

— Гордей! — кидается ко мне, цепляясь за локоть.

Разрываюсь между желанием рявкнуть, приказав ей проваливать, и пониманием, что сейчас не время — и не место — ссориться с ней на глазах у всех.

— Я же просил тебя остаться дома, — тихо цежу сквозь зубы.

Я реально зол — я же все ей объяснил. Популярно, на пальцах разложил, что она — один из моих косяков, на которые будет напирать адвокат Марьяны. И что ее присутствие в зале суда нежелательно, оно будет играть против меня — и все равно она здесь.

Как специально. Если бы это был кто угодно другой, я бы даже подумал, что ей заплатили. Но нет. Это личная инициатива.

— Я не могла оставить тебя одного, без поддержки. Я хочу помочь тебе. Всем, чем смогу.

Медленно выдыхаю, чтобы не заорать.

— Хочешь помочь — просто сиди молча. Пожалуйста. Что бы ни происходило, не вмешивайся и не открывай рта. Поняла?

— Я все поняла, Гордей... правда, — активно кивает она и руки свои от меня убирает.

Я осознаю, что это было грубо, но сейчас слишком много для меня поставлено на карту. Мне важно сохранить моих детей, а с ней я помирюсь потом.

Иду за адвокатом в зал заседаний. Марьяна уже там. Сидит прямо, взгляд ровный. Рядом адвокат. Сразу двое. Тот, что был с ней в прошлый раз, и кто-то новый. И выглядит так, будто из них двоих главный — он. Нашла более опытного в таких делах? Посоветовал кто-то? Да пофиг, в принципе. Сколько бы их ни было, на мои шансы количество адвокатов противной стороны никак не повлияет.

Оглядываюсь — Князева нигде нет.

Смотрю на Марьяну, она спокойно и равнодушно встречает мой взгляд. И в ее глазах я читаю все — от жалости до вызова. Наверное, я заслужил и то, и другое.

Слушание начинается. Вступает адвокат Марьяны — тот, что новый, — потом берет слово мой. Я слушаю их обоих, смотрю на судью, отвечаю, когда меня спрашивают. Все идет предсказуемо и стандартно: называются факты, зачитываются свидетельские показания, истцы акцентируют, что дети нуждаются в стабильности и одном доме, а мы — что для стабильности им нужны оба родителя.

Моим «подвигам», конечно, тоже уделяется незаслуженно много, на мой скромный взгляд, внимания. Но я и не надеялся, что про них забудут.

Когда ее адвокат размазывает меня по стенке, я смотрю на Марьяну, и впервые за эти дни допускаю дикую мысль: да, этот суд я, скорее всего, проиграю. Гоню ее от себя, но безуспешно. Она стучит молотком мне в висок.

Все громче и громче.

А приговор, напротив, звучит глухо, словно сквозь вату:

«Определить место жительства несовершеннолетних детей — Гончаровой Натальи Гордеевны, и Гончаровой Арины Гордеевны — с матерью.

Отец имеет право встречаться с ними раз в неделю по договоренности, совместно проводить с детьми две недели летнего отпуска и не более семи календарных дней во время зимних каникул, по предварительному письменному уведомлению матери.

Остальные требования Гончарова Г.А. о совместной опеке и равных правах в решении ключевых вопросов воспитания отклонить».

Ну, здравствуй, воскресный — или субботний — папа…

Встав со скамьи, выхожу в коридор — мне нужно побыть одному. Но не проходит и полминуты, как я слышу за спиной стук каблуков. Марьяна? Оборачиваюсь и вижу, что меня догоняет Лолита.

— Гордей, эта судья ничего не понимает. Она просто старая тетка, которая завидует нашему счастью и...

Резко разворачиваюсь, так что она чуть не отлетает в стену.

— Да помолчи ты! Я же сказал не открывать рот!

Говорю как будто негромко, но так, что она сжимается.

Знаю — перегнул, но зачем лезть ко мне сейчас?!

Нахрена нарываться?!

— Лола, прости… — начинаю я, беря ее за плечи, но она, со слезами, мгновенно затопившими глаза, вырывается из моих объятий и пятится от меня, потом разворачивается спиной. Вновь зову: — Лол…

Но она не оборачивается, быстро шагая к выходу.

Я не бегу за ней. Потом. Все потом.

Сейчас мне нужно понять, что делать дальше.

Сколько уже кружу по городу, не знаю. Навигатор выключен, чтоб не бесил, на панель не смотрю.

Не включаю музыку, не открываю окна, не отвечаю на нечастые звонки. Просто держу рулевое и сжимаю его так, будто оно — единственное, что я еще могу контролировать.

А, может, так и есть.

Паршивое ощущение. От которого я не могу отделаться после позорного суда. Где я потерял все.

Надо было бы поехать домой, но мне не хочется. Потому что дома нет. Его забрала Марьяна.

Как и все остальное.

И я кочую в своей тачке, как выброшенный на обочину жизни. Просто еду, неважно куда. Чтобы не стоять, не думать, не переваривать услышанное о себе. Как будто хочу уехать от собственных ошибок. Поворачиваю туда, куда повернется руль. Где-то на Пушкинской притормаживаю на светофоре и понимаю, что в который раз проезжаю мимо одного и того же кофе-пойнта. Езжу кругами, как идиот.

Торможу, включаю аварийку и просто сижу, уставившись в одну точку. Но и там нет ответа, что мне делать со своей жизнью, которую я сам же и испоганил. Еще через какое-то время понимаю — я так не вывезу. Мне нужен якорь. Нужен хоть кто-то, кто скажет, что все не зря. Что я нужен, что я все еще что-то значу.

И у меня есть этот кто-то.

Пока еще есть, если я не запорол все и с ней.

Стартанув, через двадцать минут я вхожу в ювелирный в Торговом центре, в который меня недавно затащила Лола, и покупаю браслет, который она мне показывала — витой, с золотыми вставками и голубыми камнями. Тогда я отмахнулся. А сейчас… Сейчас хоть что-то хочу сделать правильно.

С браслетом и букетом гиацинтов захожу в съемную квартиру, где мы живем. И сразу понимаю: что-то не так.

Давящая тишина. Звук моих шагов отдается густым эхом, и в прихожей нет ее обычно раскиданной обуви. На вешалке тоже пусто — ни ветровки, ни джинсовки, ни разноцветных шарфиков.

Не снимая обуви, прохожу в спальню, уже зная, что увижу — беспорядок после поспешных сборов. Распахнутые дверцы полупустого шкафа, и на комоде только пыльные круги от стоявшей на нем косметики.

Ушла.

Резко наваливается дикая усталость, и я опускаюсь на край кровати, цветы кладу рядом. Смотрю на себя в зеркало напротив, не в силах даже выругаться. Эмоций нет. Хочу что-то чувствовать — злость, страх, отчаяние. Но ничего.

Только пустота.

Очнулся я, когда в кармане зазвонил телефон. Звонок я сбросил, но телефон не убрал, а набрал Лолиту.

Как бы ни было мне сегодня паршиво, сдаваться я не буду.

Она берет не сразу. Три длинных гудка, и я уже думаю, что она проигнорирует, не ответит, но потом раздается щелчок.

— Гордей? — голос звучит как будто удивленно.

— Ты забрала свои вещи из квартиры, — поднимаюсь я и начинаю нервно ходить. — Я пришел и…

— Я думала, ты и не заметишь, — усмехается она.