И секундой спустя меня догоняет догадка — вот почему Лола так долго тогда просидела, прождала нас у подъезда. Не потому, что чувствовала себя виноватой и смертельно хотела помириться, а потому, что ей тупо некуда было податься... Вот это откровение. Нерв на щеке непроизвольно дергается — неприятное открытие.

Лола, выдохнув, говорит гораздо тише:

— Потому что я отказалась порвать с тобой.

И вновь я чувствую удар в груди, как будто по ней ударили колотушкой для бас-барабана.

— Твой отец просил тебя порвать со мной?! — я произношу это медленно, как будто слова мне незнакомые.

Она резко краснеет, будто не то ляпнула, и энергично качает головой:

— Нет, не просил. Не так было. Папа сказал, что если я выхожу замуж, то он не обязан больше меня содержать. Теперь обо мне должен заботиться муж.

Что за…?!

Внутри меня происходят сразу несколько взрывов, буквально бомбежка.

— Разве это правило действует не после свадьбы? Мы еще не женаты! — хриплю я.

— Он сказал, что после свадьбы оно действует на невест-девственниц, а раз ты меня уже… «выкрал», — она опускает глаза на свои пальцы, которыми теребит пуговицу на моей рубашке, — то и заботиться должен уже сейчас. Мне правда некуда пойти, Гордей.

Я втыкаюсь затылком в стену со всей дури. Вот и что я должен теперь делать? Позволить ей жить с нами я не могу — это будет пипец какой дурдом. С тещей и любовницей под одной крышей! Но и оставить на улице не могу тоже.

Но почему Макс так себя повел? И ведь мне не сказал об этом ни слова. Я считал, он нормально относится к моим отношениям с его дочерью. А он лишь притворяется и сам против?..

Против нас.

Черт! Это может стать очень большой проблемой. Но с этим разберемся позже. Сейчас на повестке Лола.

— Лола… — начинаю я, поворачивая ее грустное лицо к себе.

Она кивает, а в глазах зажигается надежда и безграничная вера в меня.

Она доверяет мне себя.

Полностью.

И это капец какая ответственность. По многим причинам. Но главная в том, что я хорошо представляю себе ее запросы…

— Сегодня я отвезу тебя в отель, а завтра поищем квартиру. Я позабочусь о тебе, моя маленькая.

В отеле она не отпускает меня, а тянет за собой, говоря, что не может отпустить без своей благодарности. И мы так увлекаемся, что я совсем забываю про время. И вспоминаю лишь, когда мой телефон, который мы решили игнорировать, начинает звонить без остановки.

Резко остановившись, я застываю над Лолой.

— Что такое? — спрашивает она.

— Девочки. Я забыл их забрать!

Телефон орет на полке в прихожей, как пожарная сирена, и я, схватив с пола штаны, в панике сую ноги в брючины. Лола, лежащая на кровати, привстает на локтях и, прикрывая обнаженную грудь простыней, смотрит на меня с вопросом в глазах:

— Кто там — теща?

Возможно. И все же вряд ли — она еще не должна хватиться их, в это время мы бы еще не добрались до дома. У Галины Сергеевны все четко и все под контролем: и борщ, и косички, и слезы — мои, не девчонок.

— Не знаю, — отвечаю резко и получается грубо.

С досадой морщась, вытаскиваю телефон и замираю, как от удара током.

На экране высвечивается «Марьяна».

Черт.

Как она так быстро узнала?! В Сочи!

Колеблюсь пару секунд, но все же отвечаю на звонок и, зажав телефон между ухом и плечом, одновременно натягиваю адски помятую — она запуталась в простынях — рубашку.

— Да?

— Где ты застрял, Гончаров?! — сходу прилетает в ухо.

Голос ледяной, звенящий, резкий, кажется, пробивает голову насквозь, как пуля.

— Ты до сих пор не забрал ни одну, ни вторую дочь! Надеюсь, у тебя очень уважительная причина. Ты должен быть при смерти или в тюрьме, чтобы оправдать этот косяк!

Она, как тюремная надсмотрщица, чеканит каждое слово, вгоняя их мне под кожу.

Слушая ее, я суетливо застегиваю пуговицы на рубашке — получается криво, — одной рукой хватаю пиджак с кресла, а в голове лихорадочно крутится: что сказать? Что ответить — соврать? Или, может, ничего не говорить?

Да к черту!

— Причина неуважительная, — честно признаюсь.

Не придумал оправданий. Да и какие тут, черт возьми, могут быть оправдания?!

— Где ты?

— Я еду, — пулей выскакиваю из номера.

Торможу у лифта — он, как назло, выше и двигается вверх. Твою мать! Ждать долго, решаю спускаться по лестнице — тут невысоко, третий этаж.

— Куда едешь? — с нажимом.

— В садик. Он ближе. Потом за Наташей.

— Побыстрее! — приказывает тоном госпожи из фильмов для взрослых.

В другое время я бы завелся от такого голоса, но не сейчас.

Сейчас мне хочется огрызнуться, вернуть ее в адекват, сказать, что я взрослый человек, а не школьник, опоздавший на урок или не сделавший домашку. Но…

Язык не поворачивается. Косяк-то на мне. И я его осознаю и чувствую. Этот ее приказной тон я заслужил. Более чем.

Стыдно безумно. Настолько, что почти тошнит, и в груди странно жжет, как если бы кто-то тер там наждачкой. Царапает.

Ну как можно было забыть?! Что со мной не так?

Сажусь в машину, завожу и без промедления рву с места. Все это время меня гложет вопрос, который я все же задаю:

— Как ты узнала, что я их не забрал?

— Мне позвонила воспитательница Арины и учитель с продленки. У них до сих пор указан мой номер как основной контакт. — Голос все еще жесткий, но теперь звучит спокойнее.

— Ну да… Конечно. Они же не в курсе, что ты бросила детей, — фыркаю, уставившись на дорогу.

Повисает тишина. Но лишь на полсекунды. Потом ее разрезает все тот же ледяной, ровный голос:

— Я не бросила детей. За семь с половиной лет я ни одного раза про них не забыла.

Туше. Если бы мы играли в «Я никогда не», мне пришлось бы выпить.

В ответ молчу. Потому что крыть нечем. Потому что виновен, и я это знаю.

— Так где ты был, Гордей? — снова давит Марьяна интонациями.

И где научилась-то так разговаривать? Никогда раньше я не слышал у нее таких нот в голосе. Но никогда раньше я и не подводил детей. Если честно — просто возможности не было. А как только представилась — бинго. Я тут же отличился.

И Марьяна говорит со мной сейчас, как львица, защищающая своих львят. А я — накосячивший шакаленок.

— Неважно, — огрызаюсь, потому что сказать нечего, а врать нужным не считаю.

Поворачиваю руль чуть резче, чем надо, и почти цепляю бордюр.

— Важно, — тише, но жестче. — Я хочу знать, что заставило тебя забыть о дочерях. Мы не об этом договаривались, Гордей.

— Мы вообще ни о чем не договаривались! — взрываюсь я и непроизвольно кручу руль, что едва не выезжаю на встречку, выравниваюсь в полосе. — Ты кинула меня! — заставляю себя погасить эмоции.

Она думает, что я тут веселюсь?

Что кайфую от ее подставы?

Да я не помню, когда ел нормально. Когда спал и потратил хоть час времени на себя!

И да, я виноват.

Но и ты, Марьяна, хороша.

Но вслух этого не говорю — сейчас она права.

Я облажался.

Я.

И встречными обвинениями я свою вину не уменьшу.

Голова гудит, пальцы вцепились в руль, хотя обычно я едва держу его, ведя плавно и вальяжно. Но сейчас в этом жесте все эмоции. Я дышу шумно, тяжело, и голос у меня теперь с хрипотцой.

— Я справляюсь как могу, — звучит как оправдание.

Но и как нападка.

— У тебя вроде нет нехватки в помощницах… — язвит она.

Да уж — сейчас от них нет отбоя. Кучно пошли…

Хочу сказать: «Заткнись», но не говорю.

— Я у сада. Через двадцать минут обе будут дома, — сообщаю, хлопая дверцей машины.

— Через пятнадцать, Гордей.

Она отключается.

Я стискиваю телефон в руке до хруста и ускоряю шаг.

Дома меня ждет второй акт публичной порки.

Марьяна

Открыв дверь номера, захожу и не отпускаю сразу ручку, потому как ноги буквально подгибаются. И не от усталости, а из-за отходняка от сидения в морозилке и от выброса эмоций сразу после того, как нас из нее освободили. Тело знобит уже не от холода, а от резко схлынувшего напряжения.