Распахиваю дверь и вижу ее.

Лежит на высокой больничной кровати, свернувшись калачиком под цветастой простыней. Щеки чуть розовые, глаза закрыты.

Меня сразу отпускает — она в порядке. Действительно в порядке.

Только выдохнув, замечаю на стуле рядом маму. Мы обмениваемся взглядами и короткими кивками.

«Все хорошо», говорит ее кивок. «Я вижу», отвечает мой.

Мама встает, уступая мне место. Я сажусь и осторожно беру Наташу за руку. Она теплая, и это тоже хороший знак.

Наташа открывает глаза и слабо улыбается:

— Мам… Ты приехала?

И этой одной улыбки хватает, чтобы я перестала чувствовать себя виноватой. На минуту. Потому что она вне опасности.

— Конечно, приехала, зайка моя… — шепчу, улыбаясь. — Ты так меня напугала…

— Я не специально…

— Ты поспи, — торопливо говорю, пресекая ее объяснения. — Тебе нужно набраться сил, а я никуда не денусь.

Глажу ее по голове, пока моя девочка не закрывает глаза и ее дыхание не становится ровным, а ручка в моей ладони не обмякает.

Поворачиваюсь к маме. Она сидит на другом стуле позади, губы сжаты в тонкую линию. И я только теперь осознаю — на ней лица нет. Ее эта ситуация выбила не меньше, чем меня.

— Мама… — тихо начинаю я, стараясь не спугнуть ее. — Как это случилось?

Она качает головой.

— Я точно не знаю, — выдыхает. — Меня не было рядом. Я попросила Гордея взять их на денек, чтобы съездить к тете Маше — она сломала шейку бедра и не встает. Попросила продуктов ей привезти, и я поехала…

Голос у нее надломленный, пальцы судорожно сжимаются. Я подвигаюсь ближе, беру ее за руку, она не отстраняется.

— Я тебя не виню, мам! — говорю, всматриваясь в ее посеревшее от переживаний лицо. — Я знаю, что ты бы такого не допустила. И вообще. Если бы не ты…

Она опускает глаза, я тоже. Но все равно мне нужен ответ.

— А Гордей? Он где? Он же должен знать, как все было.

— Он сам ее сюда привез. Но где он сейчас, не знаю. Он выходил поговорить с врачом…

Кивнув, я поднимаюсь и выхожу в коридор, сжимая в руке телефон. Нахожу номер мужа, но не успеваю нажать — взгляд сам собой цепляется за знакомый силуэт в конце коридора.

Гончаров стоит спиной ко мне, говорит с кем-то. Он не в костюме, а в джинсах и футболке, как одевается только в выходные. Я иду к нему, внутренне распаляясь и желая предъявить ему за все. Конечно, после того, как он договорит с доктором.

Но когда мне остается до него лишь несколько шагов, я запинаюсь. Сбиваюсь с шага, как будто споткнулась о бетон.

Гордей говорит не с врачом.

Про нее-то я и забыла…

Сначала я просто смотрю на них.

Словно вижу их не вживую, а сквозь стекло. Как будто это стоп-кадр из фильма на телевизоре или картина в одной из галерей Лувра.

Они что-то оживленно обсуждают, даже как будто ругаются. Но несмотря на то, что я стою близко к ним, я не могу разобрать слов и не понимаю, кто кого и в чем обвиняет. В моих ушах шум от бурлящей во мне ярости и злости.

Теперь не только из-за того, что он поставил нашу дочь под угрозу, но и из-за того, что он привел сюда свою любовницу. Такую же предательницу, как и он сам!

Как? Как он вообще посмел ее притащить?!

Медленно выдыхаю, чувствуя, как по телу разливается густое, вязкое, липкое раздражение. Оно тяжестью оседает на плечах и давит, давит.

И мне кажется, что еще чуть-чуть, и я не сдвинусь с места, поэтому делаю шаг. Потом еще один.

Они не замечают меня. Даже Лолита, которая стоит лицом ко мне — слишком увлечены друг другом.

Я останавливаюсь в метре от них.

— Не помешаю? — спрашиваю холодно.

Гордей резко оборачивается.

— Марьяна... - он удивлен так, будто увидел привидение.

И Лолита выглядит такой же изумленной. Даже как будто испуганной. Она отступает на шаг назад.

Допустим, она и в самом деле не ожидала увидеть меня, но Гончаров-то не мог не знать, что я прилечу — и потому, что моя дочь нуждается во мне, и потому, что я спрашивала у него адрес клиники и номер палаты.

— Не ждал тебя так быстро, — объясняет он причину своего удивления и пытается свести все к шутке: — У тебя свой самолет?

— Пока нет, — я не настроена шутить.

Он бросает взгляд мне за спину — там палата.

— Ты от Наташи? Как она?

Я сжимаю губы. Не сейчас.

— Ты у меня спрашиваешь? — вскидываю я брови. — А я рассчитывала послушать тебя. Что ты поведаешь мне, наконец, почему у Наташи случился приступ аллергии?!

В конце вопроса моя интонация непроизвольно устремляется вверх.

Непроизвольно, потому что я не хотела нападать на него или повышать голос. Не потому, что боюсь его или жалею — просто уверена, что, если начну говорить с ним на повышенных, он не станет отвечать. У Гордея сильно развито мужское эго, и он свято бдит, чтобы оно не было задето. Никем, включая меня.

А теперь, наверняка — меня особенно.

И я вижу, как он сразу стискивают челюсти, вздергивает подбородок, но ничего мне не говорит. Его ноздри раздуваются, а глаза мечут молнии. И все в меня.

Но теперь давать заднюю уже поздно. Я еще раз с нажимом спрашиваю его:

— Ты накормил ее омарами или что произошло? Отвечай, Гордей!

На Каримову я не смотрю, словно ее тут и нет. Да она и не отсвечивает, отступив за спину Гордея. Было бы еще лучше, если бы вообще ушла.

— Ты здесь хочешь об этом поговорить? — отвечает он в тон мне, однако голос не повышает.

— А ты знаешь место получше?

Он закатывает глаза и, резко подхватив меня за локоть, выводит на лестничную клетку. От неожиданности я даже не сопротивляюсь, и только оказавшись за дверью, вырываю свой локоть у него.

— Еще раз соберешься до меня дотронуться, спроси разрешения!

Он разводит руки в стороны в жесте «не трогаю и не собираюсь». Я выжидающе на него смотрю. Он вздыхает.

— Никто Наташу омарами не кормил. И мидиями с креветками тоже, — все же снисходит до ответа.

— Тогда из-за чего у нее аллергия?

— Из-за корма для рыб.

— Из-за чего?.. — морщусь я.

— Корм для рыб, — повторяет он терпеливо. — Оказывается, в его составе есть измельченные дафнии, они тоже моллюскообразные, и их пыль при вдыхании вызывает все те же симптомы. Вплоть до анафилаксии, — заканчивает он, опустив голову.

Я не могу поверить — корм для рыб?! Но где…?

— Меня вызвали в сервис, механикам нужна была документация из моего сейфа. Я оставил девочек с Лолитой, и она повела их в гости к своей подружке, у которой тоже есть ребенок. Чтобы они поиграли. А у той аквариум, ну и девчонки, конечно, захотели покормить рыбок. Наташа надышалась этой моллюсковой пылью, и ей почти сразу стало плохо. Лолита в истерике позвонила мне, я — в скорую. И вот мы здесь уже несколько часов.

Произносит он сухо и безэмоционально, будто доклад зачитывает.

— Ты оставил девочек с Лолитой?!

Ничего, после этой фразы я из его «доклада» не слышала.

— Ты… Ты…

Я даже не могу подобрать слова, чтобы выразить то, что думаю о нем сейчас.

О его заботе и отцовском инстинкте. Хотя у него определенно развиты совершенно другие инстинкты, тоже напрямую связанные с отцовством, но куда менее возвышенные.

— А что я должен был, с собой их взять?!

— Да, Гордей! — звенит негодованием мой голос. — Если ты уезжаешь, ты должен взять их с собой! Потому что ты за них отвечаешь! Только ты! Не Лолита, не ее подруга — никто! А из-за твоего легкомыслия, твоей безответственности моя дочь…

— Наша дочь, Марьяна, — резко исправляет он меня. — Наша.

Фыркнув, я скрещиваю руки на груди и смотрю на него, чуть склонив голову, как на забавное животное.

— Ты вспомнил, что у тебя есть дети, Гончаров? Значит, мой план все же удался?

Ответить он не успевает, потому что дверь, ведущая с лестничной площадки к палатам, открывается, и появляется Лолита. Ее глаза горят, рот открыт — она явно собирается что-то вякнуть в свою защиту. Но я не позволяю ей.