Но, что бы я ни решила, я даже не могу выбрать время для разговора — при девочках нельзя, днем у меня совсем нет времени, а когда я свободна, мама уже спит. И я запрещаю себе гонять по кругу одни и те же мысли в тысячный раз. Подумаю об этом позже, тут у меня и так хватает проблем. С Князевым.

Я жду, когда он наконец уедет. Каждый день надеюсь, что, придя в отель, не увижу его или что при встрече он объявит о том, что его ждут дела в Москве или Черногории, или в Монако — где угодно. Его визит должен был быть кратким, но он что-то задержался и не проявляет ни малейшего желания уезжать. Хотя такие, как он — самоуверенный и самовлюбленный, с харизмой уровня «холодными зимними вечерами вместо отопления», — нигде не задерживаются надолго.

Но он, похоже, никуда не собирается до самого открытия. А до него еще месяц!

Боюсь, столько его не выдержит никто.

Так-то он не мешает, сильно не вмешивается, не душнит и не давит авторитетом, но одно его присутствие заставляет всех напрягаться, а неожиданное появление может выбить почву из-под ног у всего коллектива. Все его немного боятся. Или уважают. Или и то, и другое.

Я, в основном, раздражаюсь. Хоть и подозреваю, что раздражением лишь маскирую все другие эмоции, которые он у меня вызывает. Потому что не хочу копаться в себе и анализировать. Не сейчас.

Слава небесам, он больше не заговаривает о помощи с моим разводом — какой именно, я до сих пор не поняла, и не рискую спрашивать, — и этим снижает градус неловкости до уровня, на котором можно дышать. Не свободно — нет. Но хотя бы можно.

И нашу первую дико неловкую встречу он мне тоже больше, к счастью, не вспоминает. Вот только сама я не могу забыть ни о том, как он назвал меня ворчуньей, ни о его дурацкой уверенности, что он обладает способностью делать прекрасным все, к чему прикасается.

— Повезло еще, что ко мне вы не прикасались, — с вызовом бросила я тогда.

— Это легко исправить, — пообещал он рикошетом, и я надеюсь, что он не собирается свое обещание сдержать.

С первого дня его приезда мы работаем бок о бок. Я — по пятнадцать часов в сутки. Он — как будто чуть меньше, но всегда успевает появиться в самый неожиданный момент. Внезапно.

Вот как сейчас.

Князев вваливается в мой кабинет, как обычно, без стука. Без предупреждения. Просто открывает дверь и входит.

Я сижу, уткнувшись в макет расстановки мебели по зонам на втором этаже, и, вздрогнув от неожиданности, машинально прикрываю крышку ноутбука, пряча экран. Как будто меня застукали за просмотром чего-то компрометирующего, хотя по факту там лишь мебель и чертежи. Но с Князевым я каждый раз чувствую себя так, будто у меня есть тайна. Даже если ее нет.

Он молча подходит, задерживает взгляд на моих руках, замерших на крышке, потом — на лице, и сообщает:

— Надо проверить температуру в холодильной камере. Наш французский шеф утверждает, что она недостаточная, а это проблема.

Я поднимаю на него уставший взгляд. Рабочий день — его регламентированная часть, — почти закончился, а мне еще нужно успеть поймать начальника службы эксплуатации, выяснить, доставили ли в мастерскую ткани для штор, и решить, не прибить ли все-таки завхоза за нехватку считывателей к электронным замкам. При этом я всерьез собиралась уйти сегодня хотя бы до звонка девочкам.

— Там установили термометры, делают замеры, — отвечаю, чтобы он не думал, что я не в курсе претензий шефа.

Князев не впечатлен:

— Я хочу проверить лично.

Внимательно смотрю на него — он шутит?

Но его взгляд и выражение лица совершенно серьезны. Или он мастерски делает вид. Не разобрать.

И нет сомнений — он пришел сюда не для того, чтобы просто поставить меня в известность о своем желании проверить лично, а чтобы я пошла с ним.

Я поднимаюсь из-за стола и иду с ним до лифта. А когда мы спускаемся на цокольный этаж, я останавливаюсь.

— Может, нам следует надеть теплую одежду? Если мы планируем проверять температуру на себе.

— А где ты найдешь теплую одежду в середине мая в Сочи? Ты прихватила с собой пуховик, Марьяна? — играет Денис Олегович бровями и чуть склоняет голову в чрезмерном удивлении.

Пуховика у меня, конечно, с собой нет. Ни на работе, ни в отеле. И я краснею, понимая, что сморозила глупость.

Видя это, он усмехается:

— Я не собираюсь оставаться там надолго. И морозить тебя тоже не входит в мои планы. Мы выйдем, как только замерзнем. В любой момент. Зато точно будем знать, подводит чуйка иностранного шефа или нет. Ты же понимаешь, что замена камеры нежелательна?

Я киваю — понимаю. И куда лучше, чем он. Ведь не ему нужно удержаться в рамках согласованного бюджета на открытие, а мне. И мне обосновывать каждую копейку сверх установленного лимита. Еще одну камеру бюджет не потянет.

Дверь камеры тяжелая, с массивной ручкой. Денис опускает ее и открывает дверь, пропуская меня вперед. Шагнув внутрь, сразу чувствую, какой воздух здесь плотный и холодный. Мягко обволакивает, но не пронизывает, не сбивает дыхание, как если нырнуть в прорубь — я один раз пробовала. Ирка уболтала.

За мной входит Князев и со словами:

— Ну, давай посмотрим, — идет к термометрам, установленным на металлических полках.

Я остаюсь у двери и закрываю ее для чистоты эксперимента.

Когда отпускаю ручку, раздается металлический щелчок. И сразу пропадают все внешние звуки — камера не только герметична, но и с топовой шумоизоляцией. Оказавшись здесь, я могу оценить, что технические характеристики не врали.

К Князеву не подхожу, не могу заставить себя отойти от двери. С каждой секундой, проведенной в камере, я понимаю, насколько обманчиво первое впечатление. Сейчас мне холодно настолько, что я готова забрать назад слова про не пронизывающий холод — очень даже пронизывающий. Меня буквально трясет, и я четко осознаю, что лично для меня тот «любой момент», когда нужно выходить, уже наступил.

— Хм. Температура даже ниже нормы, — озвучивает Князев показания приборов.

— Отлично! Я тоже это чувствую, — радуюсь я, постукивая зубами, не в силах преодолеть сильную дрожь.

Попятившись к двери, нажимаю на ручку, но она не поддается.

Что?..

Повернув голову, смотрю на ручку и нажимаю еще раз — ничего!

Характерного щелчка не раздается, и открывания не происходит. Вообще ничего не происходит!

— Не открывается, — говорю переставшими слушаться — уже не от холода, а от приступа невольного страха — губами.

Денис оборачивается, смотрит на меня и подходит к двери. Сам пробует нажать на ручку раз и два. С тем же успехом.

Поворачивает голову ко мне, и его глаза встречаются с моими.

— Похоже, изнутри дверь не открывается. Только снаружи, — произносит слишком спокойно.

Я зависаю на пару секунд, не веря в такое самообладание.

— Ты серьезно? — внезапно снова перехожу на ты. — Ты знал это и привел меня сюда специально?!

— Зачем мне это? — Князев смотрит на меня без улыбки и напоминает: — Тем более дверь закрыла ты, а не я.

— Я думала… — начинаю объяснять, но осекаюсь — неважно, что я думала.

Факт остается — я не могу предъявлять Князеву, что это он виноват в том, что мы оказались заперты в морозилке, когда вина полностью на мне.

Кажется, мне становится еще холоднее, и я, развернувшись лицом к двери, стучу по ней ладонями обеих рук и кричу:

— Помогите! Кто-нибудь, откройте! Мы в холодильной камере! Нас заперло!

Прокричав, продолжаю колотить по двери руками, пару раз ее даже пинаю, но носком туфли это ощутимо больно, а каблуком малоэффективно. — Ты же понимаешь, что никого там в это время нет и никто не услышит? — спрашивает Князев.

Но я не обращаю на его слова внимания — мало ли что я понимаю. Не оставаться же здесь на всю ночь! Я не останавливаюсь, стучу снова и снова. Кулаком, ладонью, локтем.

И лихорадочно соображаю, как еще можно позвать на помощь. И только потом — дурыся! — вспоминаю про телефон. Достаю совершенно окоченевшими руками из кармана пиджака, разблокирую и едва не кричу — сигнала нет.