Он кивает, словно другого ответа и не ждал.

— Значит, будем отдыхать здесь.

Он приобнимает меня и, положив мою голову себе на плечо, откидывается спиной на стену, утягивая меня за собой. Я почти лежу на нем, но убеждаю себя не брыкаться.

Это мне тоже сейчас нужно.

Я закрываю глаза и расслабляюсь, впервые за этот день.

Гордей

Не знаю, зачем я иду снова к палате.

Наташа в порядке и проспит до утра. Сидеть возле нее нет смысла, да и желающих тьма и без меня. Я в очереди последний. И хоть все это прекрасно знаю, все равно иду.

Чтобы что?

Еще раз сцепиться с Марьяной? Она ясно дала понять, что ни видеть меня, ни говорить со мной не желает.

Уверен, будь это возможно, она, вообще, запретила бы мне приходить к Наташе. Но это, к счастью, не в ее власти.

К счастью…

Всего месяц назад я думал, как Марьяна подставила меня своим условием возиться с нашими детьми — она сказала «заботиться», — пока она заканчивает свой проект. А теперь меня страшит мысль, что она запретит мне видеться с ними. И твердо намерен не позволить ей это.

Перед дверью в отделение останавливаюсь. Берусь за ручку, но не тяну ее на себя. Как будто не уверен, стоит ли это делать. И ощущение в животе какое-то холодное и мерзотное — с чего бы?..

Еще раз спрашиваю себя, нафига мне туда идти, но вместо ответа — логично, че — рывком открываю дверь.

Марьяну, сидящую на узкой больничной кушетке у стены, вижу сразу. И не делаю ни шагу, замерев в проеме.

Приглушенный на ночь свет падает сбоку, но его достаточно, чтобы заметить, что сидит она не одна, а опирается щекой на мужское плечо. Ее пышные волосы стелются по рукаву его пиджака.

Драная «десятка Форбс».

Как там его — Денис Князев? Ну слышал, да…

Но сейчас этот Князев сидит рядом с моей женой с таким видом, будто всегда так сидел. Как так и должно быть. И пусть даже он не дотрагивается до нее, не обнимает, все равно у меня от одного взгляда на них сводит зубы.

Такое их пионерское сидение рядом выглядит куда как более интимно и цепляет сильнее, чем любые наши обжимания с Лолитой.

Я втыкаюсь в них двоих, как в стену. Как в кадр из фильма, на который переключил случайно и не могу выключить. Моя жена — пока еще жена! — сидит в обнимку другим мужиком, как когда-то сидела со мной.

И это почему-то задевает.

Я чувствую себя сейчас так погано, как, наверное, чувствовала себя Марьяна, когда застала меня с Лолитой в тот день в кабинете. Тогда она, с Аришей на руках, стояла и смотрела на нас так, будто мы тараканы на ее стерильной кухне. Теперь я понимаю, что она испытала.

Кажется…

Тогда я думал, что имею право так поступать с ней, что я — мужик, и я делаю свой выбор. Сам управляю своей жизнью. А сейчас смотрю на них и понимаю — не я у руля. Не я решаю.

Откуда-то поднимается, вспыхнув, желание подойти, забрать ее у него. Поднять его, встряхнуть, дать в морду и напомнить — это моя жена! Это мой ребенок спит за стенкой. Это я должен быть с ними рядом, держать за руку и быть опорой.

Я. Не он!

И я, стиснув кулаки, даже подаюсь вперед, успеваю качнуться в их сторону, сделать полшага, но тут во мне что-то резко обрывается.

Торможу себя.

Вовремя вспомнив, что не имею права что-то предъявлять. Ни ему, ни Марьяне. Никаких прав не имею. Я отказался от них сам. И если начну сейчас махать кулаками, выставлю себя идиотом.

Я отступаю. Назад, в тень. Пока они не заметили меня. Пока Марьяна не подняла глаза и не встретилась со мной взглядом. Не хочу видеть в них досаду или — что хуже — равнодушие.

Отпускаю дверь и сбегаю вниз по лестнице. На выход из больницы, на улицу.

Уезжаю не сразу. Еще несколько минут стою на улице, сжав в руке ключи, будто не знаю, что с ними делать. Тупое неуместное чувство — ревность или чувство собственничества, хэзэ — все еще бурлит внутри, мешая трезво мыслить.

Но одно я осознаю четко — ехать мне некуда.

Домой не хочу. Там мама и Галина Сергеевна с их молчаливым неодобрением за все, что я уже не в силах исправить.

К Лолите не хочу тоже. Не сегодня. Не сейчас, когда в голове и душе такой раздрай. Она будет спрашивать, а я не в силах говорить. Ни с кем.

К друзьям тоже посреди ночи не завалишься. В смысле можно, но вопросов не избежать — нахрен. В итоге решаю поехать в офис. Туда, откуда и покатился под откос мой день.

Заваливаюсь на диван в задней комнате. Тяну на себя плед со спинки, закутываюсь. Как-то холодно. Или это изнутри — неважно. Закрываю глаза.

А просыпаюсь от того, что кто-то на меня смотрит. Даже спросонья я отдаю себе отчет, что никого не должно быть — сегодня воскресенье и сервис не работает.

— А почему ты здесь спишь, Гордей? И почему телефон вне доступа?

Открываю глаза. В дверях стоит Лолита, и ни тон ее голоса, ни выражение лица не сулят мне ничего хорошего.

Попал…

— И тебе доброе утро, любимая, — отзываюсь хрипло, поднимаясь на локтях. — Могла бы с этого начать.

— Да какое к черту утро?! — она явно на взводе. — Я уже и в больнице была, и у тебя дома. И папе звонила. Он-то и подсказал, где тебя искать.

Ну спасибо, друг…

— Почему ты не ночевал дома, Гордей? — возвращается она к главному.

— Я поздно вышел из больницы, не хотел тебя будить, — быстро нахожу я подходящую отмазку.

И, видимо, Лоле ее хватает, потому что она перескакивает на другую тему:

— А вчера что это было?

— А что было? — не понимаю я.

В смысле, не понимаю, что конкретно вызвало ее возмущение. Вчера было столько всего…

— Твоя жена… она же унизила меня, Гордей! Почему ты даже не попытался меня защитить?!

— Ты сама притащилась в больницу, — бурчу, спуская ноги на пол, и тру лицо. — Чего ты ожидала — красную дорожку и фейерверк в твою честь?

— Я ожидала, что ты хоть что-то ей скажешь. А ты…

— Я сказал, — обрываю ее невтемный наезд. — Пытался. Пока не появился этот Князев.

— Вот именно — пытался. И сразу сдулся, как только увидел его рядом с ней!

Такая трактовка вчерашних событий меня не устраивает. Я резко поднимаюсь.

— А не ты ли смотрела на него как на рожок с мороженым в тридцатиградусную жару? «Его все знают. Первая десятка», — передразниваю ее интонации. — И сейчас пытаешься обвинить меня в том, за что у самой рыльце в пушку, а?!

— Не переводи тему! — взвизгивает она. — Я тебе не об этом! Вчера, глядя на то, как ты смотришь на свою бывшую, я поняла, почему ты тянешь с датой нашей свадьбы. Ты больше не хочешь разводиться, да? Ты что, надеешься, что Марьяна тебя простит?

— Лолита… — начинаю я спокойно, но мое терпение на исходе. — Я ни на что не надеюсь, и со свадьбой не тяну. Если Марьяна вернулась насовсем, скоро все решится. Я сам хочу, чтобы все поскорее закончилось.

Хорошо, что я сейчас не подключен к детектору лжи.

Иначе после моих слов раздался бы противный опровергающий их искренность звук.

Марьяна

Мы подъезжаем к дому ближе к полудню. Июньское солнце уже прилично припекает, воздух горячий, плотный, и даже сквозь тонированное стекло чувствуется его жар. Наташа дремлет, уронив голову мне на плечо, я ее поддерживаю, и рука затекла, поэтому хочется поскорее приехать, но Гордей движется как-то заторможенно, с опаской, словно не узнает собственный двор. Хотя, скорее, не узнает нас троих в этой новой, непривычной для нас конфигурации.

Я бы предпочла возвращаться с Наташей из больницы с кем угодно другим, хоть на такси, но Гордей настаивал на своих правах отца, и у меня не нашлось аргументов для отказа.

Замерев у подъезда, он глушит двигатель и, обойдя машину, приоткрывает правую пассажирскую дверь, где сижу я. Руку не подает, избавляя нас обоих от неловкой сцены.

— Просыпайся, малышка, — тихо бормочу я, поглаживая дочь по щеке.