У меня все внутри сжимается. У Наташи очень сильная аллергия на моллюсков. Проявилась года четыре назад, мы долго выясняли на что, сдавая тесты один за другим. А как выяснили, с тех пор не покупаем домой никаких моллюскообразных и не ходим в рестораны, где подают морепродукты. Малейшие частицы могут привести к отеку гортани и жутким приступам удушья.

Я до сих пор помню, как это было страшно в первый раз… Этот свистящий хрип в горле и синие губы…

— Как проявилось?

— Удушье, — выдавливает Гордей неохотно. — Скорая приехала быстро.

Я больше не слушаю.

Нажав отбой, лихорадочно пролистываю фото в галерее в поисках нужного и сразу пересылаю. Пальцы дрожат, дыхание затрудненное, будто горло передавлено — воздух не проходит.

Прямо как у Наташи…

Приложив ладонь к шее, поднимаю глаза — Князев снова рядом. Только что пришел или все это время был здесь? И все слышал?..

Его взгляд ничего не выражает, а вопросов он не задает. Давая мне возможность заговорить первой.

— Мне нужно уехать. В Москву.

Коротко кивает — слышал. И не держит меня.

Да и не удержал бы. Моя миссия здесь выполнена.

— Поезжай в отель, я займусь билетом.

— Мне не нужно в отель, — быстро возражаю. — Я сразу отсюда поеду в аэропорт. Не хочу терять время.

— А паспорт?

— Паспорт у меня всегда с собой, — видимо, вот на такой вот «случай». — Поднимусь в кабинет за сумкой и поеду.

Я делаю шаг к выходу, но он останавливает меня.

— Марьяна, а если самолетов сегодня уже нет?

— Буду ждать в аэропорту. Или полечу с пересадкой. Я все равно не смогу ни спать, ни делать что-то, кроме как ждать, когда смогу увидеть дочь. И лучше мне быть там.

Он молча смотрит на меня еще секунду. Потом коротко кивает:

— Иди. Я вызову такси.

Идти — это неправильное слово. Я бегу.

Хватаю сумочку, в которую одним движением запихиваю зарядное, выдернутое из розетки, и мчусь обратно. Туфли на высокой шпильке нещадно жмут, хочется их снять прямо в лифте, надо было переодеть хотя бы их, но возвращаться не хочу. Мало того, что это потеря времени, так еще и плохая примета.

Обычно я в них не верю. Но не сейчас. Сейчас я не сделаю ничего, что даже косвенно может сказаться на Наташе.

Когда выскакиваю на улицу, такси у входа нет, зато стоит машина Дениса. И за рулем он сам.

Я замираю. А он просто открывает переднюю дверь:

— Садись, Марьяна. Я лучше, чем такси.

Я не спорю. Нет на это ни сил, ни времени. Ни, если честно, желания. Шагаю к дверце и сажусь. Молча.

Невозможно что-то говорить, когда в голове одно — Наташа в больнице. Моя девочка справляется с удушьем, а меня рядом нет.

От этого хочется выть.

Я вцепляюсь в телефон, начинаю судорожно открывать приложения — купить билет, посмотреть рейсы…

— У тебя уже есть билет, — бросает Князев, не поворачивая головы.

— Что?

— Секретарь купила тебе билет, — объясняет с той же ровной интонацией. — Вылет через полтора часа. Раньше не было.

Я ошеломленно смотрю на него. И вдруг понимаю, что не знаю, что сказать.

«Спасибо» — слишком мало.

Другое — глупо.

Поэтому я ничего не говорю и отворачиваюсь к окну. Хочу лишь одного — поскорее добраться до дочери. Быть рядом с ней. И не взорваться от злости на Гордея.

Как он допустил этот приступ? Ведь он прекрасно знает, что дочь — аллергик, он знает и…

Закрываю глаза, веля себе успокоиться — какой смысл сейчас себя накручивать? Я очень далеко, и мой гнев неуместен.

Прижав лоб к прохладному стеклу, машинально сжимаю и разжимаю пальцы, будто этим могу унять внутреннюю дрожь.

Князев тоже молчит. Не смотрит на меня, только на дорогу. Ведет уверенно, быстро, виртуозно просачиваясь в потоке машин. Он будто чувствует, что мне не до разговоров, и за это я ему особенно благодарна. Я не вынесу сейчас ни жалости, ни сочувствия. Ни вопросов.

Когда подъезжаем к терминалу, он плавно тормозит и разворачивается ко мне.

— Удачи, — говорит негромко. — Все будет хорошо.

Я вымученно улыбаюсь. Хорошо бы…

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Я знаю. Как знал и насчет того, что ты справилась, Марьяна.

Я киваю. И на какой-то миг мне вдруг захотелось, чтобы он поехал со мной. Чтобы так же, как сейчас, поддержал в полете. И особенно там, в больнице. И с Гордеем. Но я не имею права просить об этом.

Не после того, как он предлагал свою помощь, а я отказалась. Открыв дверь, выхожу.

Очередь на досмотр тянется медленно. Я стою, нервно теребя ремешок сумки на плече, думая о том, как это могло произойти.

Гордей же прекрасно знает про ее аллергию. Как же он…

И тут меня прошибает. Мама же собиралась отвезти девочек к себе. Как тогда они оказались с Гордеем?

Он, что, забрал их у нее? Почему она не сказала?

Хватаюсь за телефон. Первый импульс — позвонить маме. Узнать у нее все, но пальцы замирают над экраном. Не могу. Не могу обрушить на нее все это сейчас. Если девочки были с Гордеем, она не знает ни о чем, не стоит ее волновать.

Скоро я все узнаю.

Из зала прилета выхожу почти бегом. Багажа нет, и я нигде не задерживаюсь.

В голове гудит — то ли от переживаний, то ли от адреналина. Уснуть в полете я не смогла, как ни старалась. Заставляла себя закрыть глаза, отключиться хоть на полчаса, чтобы не думать, не изводить себя тревогой и мыслями, но каждый раз, когда веки смыкались, под ними всплывало лицо Наташи — бледное, с маской кислорода и заплаканными глазами.

Я понятия не имею, как себя чувствует мой ребенок. И это незнание хуже всего.

У выхода хватаю первое попавшееся такси, чуть не забыв назвать адрес — просто бросаю:

— В детскую клинику на Новослободке. Быстрее, пожалуйста.

Таксист оглядывает меня с подозрением — наверняка я выгляжу странно. В вечернем платье и макияже, со спутанными после ерзания по подголовнику волосами. Да и макияж не факт, что сохранил свой первоначальный вид — я давно не видела себя в зеркале. Но как я выгляжу, мне плевать, и точно это никак меня не смущает. А если кому-то мой вид не нравится, ему придется это пережить.

Но таксист ничего не говорит. Просто отворачивается и жмет на газ.

По дороге я снова залажу в телефон, читая сухие сообщения от Гордея. Что приступ сняли, что Наташа дышит.

«Все более-менее стабильно».

Без подробностей. Без конкретики. Без заключения врача. Но и уже без паники. Значит, ей действительно стало лучше?

Мне от этого не легче.

Пока такси петляет, избегая пробочных улиц, я прокручиваю в голове все, что могла бы сделать по-другому.

Говорю себе, что мне не стоило уезжать, не стоило оставлять девочек с их недоотцом.

Если уж Гордей оказался никудышным мужем, почему я думала, что он будет хорошо приглядывать за ними? Но я же видела, что он справляется. Видела, что девочки в порядке. И мама была рядом. Как я могла предположить, что случится такое?..

Кто бы смог предположить?

И вновь я возвращаюсь мыслями к тому, как и почему произошел контакт Наташи с аллергеном. Моллюскообразные — это не орехи, «следы» которых могут оказаться в большом количестве продуктов. В случае с Наташей исключить контакт можно легко и стопроцентно. Так как же это случилось?!

Кто допустил? Или упустил?

Медленно сжимаю пальцы в кулаки.

Скорее бы уже приехать!

Когда машина притормаживает у входа в приемное отделение, я выскакиваю из него почти на ходу. Бросив «спасибо», хлопаю дверью и бегу внутрь.

— Добрый день. Где у вас тут отделение аллергологии? — выпаливаю на ресепшене.

— Отделение иммунологии и аллергологии в третьем корпусе, — поправляет меня невозмутимая работница в белом халате. — От выхода налево, третье здание позади…

Не дослушав ее, устремляюсь по услышанному ориентиру. Ноги в каблуках дико ноют, но я не удостаиваю эту боль вниманием.

На этаже, где находится Наташина палата — номер я узнала из сообщений Гордея, — очень тихо. Узкий коридор с дверями с обеих сторон, из-за некоторых слышен писк приборов. Сердце вновь сжимается — моя девочка тоже лежит за одной из таких дверей. Но чем ближе я подхожу к указанному номеру, тем чаще начинает оно биться. И громко стучит у меня в ушах.