— Потому что это неправильно! — чуть повышаю голос.

— Что именно неправильно — быть отцом? — она не моргает, смотрит прямо в глаза. — Или нести ответственность за это? Я не хотела напоминать тебе, Гордей, но, видимо, придется. Если помнишь, я всегда оставалась одна с детьми, когда ты уезжал на переговоры или запускал новые сервисы. Тебя тоже подолгу не было дома, но я понимала, что это важно для бизнеса, значит, важно для семьи. Теперь это важно для меня. И ты сделаешь для меня то же самое, что я много лет делала для тебя.

Раздраженно дыша, я все же молчу — мне тупо нечем крыть ее слова.

У меня было немало командировок разной продолжительности, и Марьяна безропотно оставалась с детьми. Но, черт возьми, она же мать!

— Я оставляю их с тобой, потому что только так и правильно, — продолжает она, видя, что мне сказать нечего, — дети останутся в своей квартире, в знакомой обстановке, среди своих игрушек и любимых вещей. Будут, как привыкли, ходить в ясли и школу, в которых уже адаптировались, а не станут жить в отеле в чужом городе. В любом случае, ничего переиграть уже нельзя. Дело решенное — я уезжаю, а вы остаетесь.

— А если я не согласен? — делаю последнюю попытку что-то изменить.

— У тебя нет выбора, Гордей, — она кладет подбородок на сведенные в замок ладони и слегка наклоняется ко мне: — В конце концов, это ты инициатор развода, а не я. Ты решил, что нашей семье нужны перемены. Если раньше я могла поставить интересы семьи выше своих карьерных, то теперь мне нужно думать о том, чтобы самостоятельно содержать себя и девочек. Отлично сданный проект поможет мне в этом как ничто другое.

И на это мне нечего возразить. И это дико бесит.

Черт! Я не могу поверить, что она так спокойно меня переигрывает.

— Так что все честно, — она не дает мне и шанса вставить слово. — Я не бросаю детей. Я буду звонить, приезжать по возможности. И помогать финансово.

Я хмыкаю, чувствуя, как внутри все кипит и протестует.

— Помогать финансово?

— Ну, конечно. Дивиденды с пяти процентов — не та сумма, к которой ты привык.

— У меня еще есть зарплата, — напоминаю мрачно.

— Оставь ее для Лолиты. Уверена, у девочки очень завышены аппетиты.

Я смотрю на нее, пытаясь угадать, издевается она или говорит серьезно.

И понимаю, что да.

Издевается.

Всем видом она будто говорит: Ты хотел свободы, милый?

Ты ее получил. Смотри, не подавись.

Марьяна

Пока Наташа с Аришей заняты каждая своими делами в их комнате, я сижу на кухне, варю любимый Наташин суп «с огурчиками», и пытаюсь собраться с мыслями.

Самолет уже завтра, а я до сих пор не поговорила с ними. До сих пор не сказала, что уезжаю.

Потому что не могу!

Не могу заставить себя начать этот разговор. Сердце разрывается даже когда я думаю об этом. Как же я смогу говорить с ними и при этом сохранять спокойствие. Не разрыдаться. Как?!

Но, не сказав им о поездке, я не могу начать собирать вещи. Это нечестно.

А откладываю я, потому что не знаю, как они отреагируют.

Я уже сто раз пожалела, что приняла это решение, что согласилась на командировку. Сто раз порывалась пойти к Гаяновой и все отменить.

Но стоящее перед глазами самоуверенное лицо Гордея каждый раз меня останавливало.

«Ты не можешь оставить их со мной!» говорил он, и в душе я с ним полностью согласна. Я не могу оставить их с ним, но и не могу отступить.

Уже не могу.

Слишком много сказано, слишком много обещано, слишком много поставлено на карту.

— Да что такого-то, Марьяш? Ты же их с отцом оставляешь, а не с чужим дядькой! — убеждала меня Иринка, когда я делилась с ней своими опасениями. — Все правильно ты делаешь. Не смей отказываться!

И я не смею.

Но все равно меня терзают сомнения и противоречия. И страх — не за себя. За них.

То, что я оставляю их с Гордеем — это полбеды. Но, возможно, я оставляю их с Лолитой — вот что страшно.

— Ну и пусть. Пусть учится, — опять возражала мне жена брата. — Она знала, к кому в ширинку лезла. Знала, что связывается с мужиком «с прицепом», вот пусть вкусит и все бонусы, с этим связанные. Тем более, он же не отказывается от них?

— Не отказывается.

— Значит, они по-любому будут брать девочек к себе, на выходные или как-то, и ей придется быть им мачехой. Почему бы не начать уже сейчас?

Я на это лишь улыбнулась, потому что на ее месте легко. Говорить легко, делать сложнее.

Разобрав пакеты со всем, что накупила из необходимого девочкам, иду положить зубные пасты и новые щетки в ящик тумбы под ванной, и останавливаюсь у открытой двери в детскую.

Наташа сидит за столом во всю стену под подоконником и заполняет дневник. А Аришка на своей половине, которая заставлена мягкими игрушками, ее плюшевым зверинцем, повторяя за сестрой, черкает в раскраске.

Из колонки льется аудиосказка про детективное агентство «Хрум».

Я улыбаюсь, ловлю этот момент — беззаботность, тишину, ощущение дома.

Как трудно прощаться с ним. Как трудно оставить…

Особенно Аришу, она же совсем еще малышка. Ей очень нужны забота и повышенное внимание, а сможет ли дать ей их Гордей — вопрос… Но еще больший вопрос — захочет ли он. С Наташей проще, она самостоятельная и самодостаточная девочка. Уже спокойно одна приходит из школы, разогревает себе еду в микроволновке, и сама делает уроки. Она уже почти не зависит от меня.

Это и радостно, и одновременно грустно.

Смотрю на них и сердце щемит. Как они будут без меня?..

Но если я буду об этом думать, если я начну колебаться — я никуда не поеду.

А мне нужно ехать.

Я должна ехать. От моего решения завишу уже не только я.

Я набираю воздух в грудь и вхожу. Встаю между ними.

— Девочки, мне надо с вами поговорить.

Наташа сразу настораживается, поворачивается ко мне и замирает. Ее рука с ручкой так и повисает в воздухе над дневником. Ариша, наоборот, безмятежно продолжает втирать розовый карандаш в бумагу, закрашивая большую площадь на листке. Меня она словно не замечает.

Зову ее по имени и тогда она отвлекается, бросает карандаш.

— Я должна вам сказать, мои хорошие, что мне нужно уехать ненадолго. Вы останетесь с папой.

Я стараюсь говорить спокойно, мягко, чтобы не пугать их, но голос все равно чуть дрожит.

— Куда уехать? — спрашивает Ариша, зевнув.

— В другой город, Сочи, это командировка по работе. Очень важная. Но я скоро вернусь. Обещаю.

— А подарок привезешь? — младшую больше волнует сувенир из поездки, чем сам факт моего отсутствия.

Она его, похоже, и не заметит. Я зря переживала за нее. Но, может, это она сейчас так беспечна, не понимая, а потом будет плакать, что меня долго нет.

— Конечно, привезу, — улыбаюсь и глажу ее по мягким кудряшкам. — Все, что захочешь.

— Я хочу котика! — радостно восклицает она.

— Какого котика?

— Настоящего.

— Котика не получится, его нельзя провезти в самолете.

— Тогда что-нибудь другое, что я люблю.

Я киваю и обещаю. Ариша довольна, а Наташа молчит.

Я вижу, как ее лицо меняется. Она куксится, глаза теряют блеск, плечи опускаются.

— Наташ? — мягко зову ее.

Дочь отводит взгляд, передергивает плечами.

— Когда ты уезжаешь?

— Завтра, милая.

— Ты же вернешься? — широко распахнутые глаза проникают в душу, а ее слова сжимают мне сердце.

Я встаю у нее за спиной, порывисто привлекаю к себе и обнимаю обеими руками ее хрупкие плечи.

— Конечно, вернусь, моя хорошая. Разве я могу без вас?

Она молчит, прижимается ко мне спиной, но я чувствую, насколько она вся напряжена.

— Если не можешь, тогда не уезжай… — шепчет она.

Комок, образовавшийся в горле, раздувается до невероятных размеров. И грозит не только немедленно пролиться слезами, но и задушить меня. Вдыхать сквозь него нет никакой возможности.