Наташа поднимает голову и пытается проморгать покрасневшие от сна глаза, недоуменно озираясь по сторонам — спросонья не сразу понимая, где она и как тут оказалась. Но как только видит родной подъезд, радостно восклицает:

— Мы уже приехали? Мы дома!

— Дома, зайка, — улыбаюсь я и помогаю ей выбраться.

Она немного пошатывается, ноги ее не держат, и Гордей, опережая меня, подхватывает дочь на руки. Она обхватывает его за талию ногами и утыкается лицом в шею, не желая просыпаться. Я иду за ними с пакетом вещей в руках, ловя неуместное чувство дежавю — мы возвращались так домой сотни раз. Наташа на руках у отца, Ариша — у меня, потому что в дороге они всегда засыпают и всегда не хотят идти ножками.

Это было сотни раз. Но это было давно.

В прошлой жизни…

С другой мной.

Сейчас меня это не трогает.

Почти.

Когда подходим к квартире, я забегаю вперед Гордея, чтобы открыть им дверь, но она распахивается изнутри, и навстречу нам вылетает Ариша. В одном носке, с растрепанными хвостиками, она с визгом бросается к Гордею и обнимает Наташину ногу:

— Натааааса! Натаса, ты вейнулась!

Гордей спускает ее на пол, и сестры обнимаются.

— А мы кексики тебе напекли, — объявляет гордо младшая. — Я бабускам помогала! Хоцес кексик?

— Потом, — не хочет расстраивать Наташа сестренку.

На пороге появляется мама. Подходит, целует внучку в макушку, гладит по голове. Наташа обнимает ее. Потом наступает очередь свекрови.

— Проходите, — приглашает она. — Чего в дверях-то толпиться?

Я киваю и, пройдя внутрь, отмечаю, как пахнет в доме — чистотой и свежестью. Оставляя Гордея на хозяйстве, я ожидала вселенского бардака, но, если он и был, мне его застать не посчастливилось — мамы расстарались к возвращению внучки.

Гордей удивляет меня тем, что тоже принимает приглашение своей матери и, войдя следом за мной, закрывает за собой дверь. Обернувшись, смериваю его воинственным взглядом:

— Мы же договорились. Ты не дол…

— Я помню, — негромко перебивает меня. — И не останусь дома. Побуду немного с девочками, потом уйду.

Мы обсудили заранее, еще в больнице, что с нами он жить не будет. Пока окончательно не определимся, как делим имущество. С одной стороны, он мое условие выполнил, и заботился о девочках в мое отсутствие, с другой — его «забота» обернулась риском для Наташиной жизни. А если вспомнить, как он забыл забрать их… то можно посчитать миссию проваленной и настаивать на равном дележе.

— В тебе проснулись отцовские чувства? — вырывается у меня прежде, чем я вспоминаю, что уже задавала ему похожий вопрос, но тогда не получила ответ — нам помешали, — поэтому договариваю: — Раньше ты не рвался так проводить с ними время. Что изменилось?

— А разве не в этом была главная цель твоей командировки?.. — его голос ровный, серьезный, в нем даже не сквозит язвинка. — Можешь поздравить себя с блестяще проведенной операцией.

Ему трудно возражать — я действительно хотела именно этого. Хотела, чтобы он почувствовал, что значит быть отцом. Быть родителем. Чтобы ощутил, каково это — бояться за кого-то, переживать, нести ответственность.

И нельзя не заметить и не признать — он изменился. По крайней мере, по отношению к ним. И вопреки сомнениям стал для них отцом. Настоящим. Таким, каким мне бы самой хотелось видеть его рядом, если бы не случилось того, что случилось.

Смотрю на девочек — они уже возятся в детской, Арина показывает сестре новые раскраски, Наташа ей — следы от капельницы, хвастаясь, что она совсем не боялась врачей. Перехватив взгляд Гордея, очень похожий на мой, я закусываю губу — как бы мне теперь не пожалеть об этой своей «операции». Раньше — я точно знаю — девочки не были бы предметом торга при разводе. Теперь… не уверена.

— Пойду переоденусь, — говорю, чтобы не расплакаться при нем от досады на себя, и ретируюсь в комнату для гостей.

Спать в нашей супружеской постели и даже входить в спальню после того, как Гордей жил в ней с Лолитой, я отказалась, и туда переехали мамы.

В комнате без сил падаю на диван и забываюсь на некоторое время, пытаясь собраться с мыслями.

Вырывает меня из них сообщение от адвоката:

«Решение суда о расторжении брака вступило в силу. Вы официально разведены с мужем. Поздравляю. Слушание по иску об опеке над детьми назначено на послезавтра. Надеюсь, с ним все будет так же быстро».

Я перечитываю последнее предложение несколько раз, а в голове стучит голос Гордея:

«Можешь поздравить себя с блестяще проведенной операцией».

Гордей

Звонок приходит в середине дня.

Я в кабинете, просматриваю присланную бухгалтером таблицу по прибыли за квартал, но глаза смотреть отказываются, строчки на экране начинают плыть и сливаться. Тру их руками, но понимаю, что это не поможет — дело не в глазах, а в голове. Слишком много всего навалилось за последние дни.

Эта ссора с Лолитой совсем некстати… И без того проблем — задом ешь.

Экран телефона, поставленного на беззвучный режим — поставщики задрали звонками и мешали сосредоточиться, — рядом вспыхивает, и на нем появляется имя: Марьяна.

Я даже не двигаюсь первое мгновение. Просто таращусь на телефон. И чувство такое, будто меня пнули в солнечное сплетение. Хотя, казалось бы, с чего? Ну звонит зачем-то, значит, есть повод. И если не тупить, а ответить на звонок, то узнаю какой.

Жму «принять»:

— Да.

Получается не очень любезно, но так даже лучше. Бурная радость ни к чему.

— Привет. Нам надо встретиться. Есть разговор, — заявляет она без прелюдии.

Голос спокойный, ровный, почти официальный. Ее моя нелюбезность ничуть не тронула. Не факт, что она ее даже заметила.

— По телефону не получится? — ломаюсь я для вида, хотя внутри уже разгорается любопытство: о чем ты хочешь говорить, Марьяна?

Что тебе от меня нужно?..

— Нет, — звучит категоричное. — Лучше лично. Это займет немного времени. Ты сможешь?

— Зависит от темы, — продолжаю гнуть свою линию, но она не покупается.

— Расскажу при встрече, — уклоняется от ответа.

— Хорошо. Скажи, где и когда, я подъеду, — соглашаюсь, пока она не передумала.

Я ломался чисто для приличия. Ни за что бы не упустил такую возможность.

И что-то мне подсказывает, что она это считала.

Место мне незнакомое, поэтому двигаюсь по навигатору. Выехал заранее, и еду медленно, не форсируя, как обычно. Да и машина как будто глохнет на каждом повороте, внутри тоже странно глухо. Неспокойно.

Я нелогично возбужден, даже как будто рад ее звонку, хоть и понимаю, что позвонила она не просто так. Не чтобы увидеться со мной. И всю дорогу гадаю, что она скажет, о чем попросит. И почему именно сейчас?

В голове снова и снова прокручиваются возможные варианты, но ни один не кажется мне верным.

Хоть я не торопился, все равно приезжаю на место на двадцать минут раньше. Сижу в машине, смотрю в зеркало. Не на себя — на подъезжающие тачки. Выглядываю Марьяну. Но время встречи подходит, а она не появляется, и тогда я соображаю — она может быть уже внутри. Опередила меня?..

Выйдя, блокирую двери и иду в кафе. Я угадал — Марьяна уже там. Сидит за столиком в глубине зала. В светлой блузке, с собранными волосами, ровная осанка, тонкая шея — та, что я целовал на прощание каждое утро…

Смаргиваю непрошенные мысли и недовольно хмурюсь — что это из меня прет? Кто меня покусал — розовые единороги?

Марьяна, завидев меня, неожиданно улыбается. Не бурно и радостно, конечно. Но это уже много. Я тоже автоматически давлю лыбу в ответ, но еще через мгновение она сползает с моего лица — я вижу, что она не одна. Рядом с ней спиной ко мне сидит мужик. Черт… Она Князева что ли с собой притащила?

Так вот к чему вся эта таинственность и уклончивость — скажи она мне сразу, что в группе ее поддержки будет «десятка», я бы отказался от встречи.