Поворачиваюсь к ней:

— Я постирал. Возьми на сушил… — осекаюсь, потому что в это мгновение понимаю, что постирать-то я шмотки постирал, но не помню, чтобы доставал их из машинки и развешивал.

Я даже и не знаю, есть ли у нас эта штука на ножках, на которой сушат белье — давно ее не видел.

Это я что, оставил постиранные вещи в машинке? Или Лолита все же их развесила?

Быстрым шагом иду в ванную, щелкаю замком и открываю барабан. Ёперный театр — вся одежда, мокрая и скомканная, пролежала тут всю ночь.

Твою. Мать.

Надевать Наташе сегодня нечего так же, как и вчера.

Дочь, которая пришла в ванную вслед за мной, смотрит на меня с недоумением.

— Я забыл вчера достать стирку, и все вещи мокрые, — поясняю свою молчаливую пантомиму.

Ее взгляд меняется. На еще более сомнительный.

— У нас так-то машинка с функцией сушки, — говорит осторожно и смотрит на меня, как будто я дебил. — Вещи можно высушить, не доставая из машинки.

Функция сушки. Ну да, ну да…

Встаю с корточек, захлопывая дверцу барабана обратно.

— Надевай штаны. По дороге купим новые вещи.

Марьяна

— И он объяснил, в чем эти его возможности заключаются? — пытает меня Ирина по телефону вечером в субботу.

Я только приехала с работы, даже переодеться не успела, как она позвонила, и принялась расспрашивать обо всем. Я, конечно, поделилась с ней и странным предложением Князева — оно меня впечатлило, а поделиться не с кем, — и она требует подробностей.

— Сказал, что они практически безграничны.

— Вот понторез...

— Еще какой, — соглашаюсь.

Прямо в костюме падаю спиной на кровать и смотрю в потолок. В номере тихо, слышно только гудение кондиционера. Усталость наваливается, но Ирина, похоже, настроена на долгий разговор.

— И ты согласилась? — продолжает она свой допрос.

— На что? — переспрашиваю с легким нажимом.

— На его предложение помочь, разумеется. Марьян, ну мы о чем сейчас говорим? Об этом же, ну!

— Я помню, но думала, что ответ очевиден — от помощи я отказалась.

— И почему?

— Ну, потому что не хочу я его помощи, — перечисляю совершенно очевидные для меня вещи, чувствуя, как раздражаюсь этими вопросами. — Не хочу посвящать его в свои дела, не хочу быть ничем ему обязанной. Не хочу, чтобы наши отношения выходили за рамки рабочих процессов. И вообще хочу, чтобы он поскорее уехал обратно и дал нам спокойно работать!

— А сейчас вы неспокойно работаете? — спрашивает слишком невинным голоском.

Я медленно моргаю.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю с напряжением в голосе.

— Только то, что спросила — сейчас тебе с ним неспокойно работается?

— При чем тут вообще я? — раздражаюсь еще сильнее. — Я про всех говорю. Вся команда на стрессе, потому что с ним мы каждую минуту как под прицелом снайпера.

— Ммм, — тянет со своей фирменной интонацией и не продолжает.

Вот же змеюка. Сто процентов что-то имеет этим сказать, но прямо не говорит. Держит интригу.

Потом неожиданно спрашивает:

— А как он вообще?

— Кто? — не понимаю.

— Ну босс твой, — я слышу, как жена брата цокает языком и отчетливо «вижу», как при этом закатывает глаза, досадуя на мою недогадливость. — Какой он — высокий и красивый или пузатый кошелек на ножках?

— Какая разница, как он выглядит?!

— Ну не скажи, — возражает возмущенно. — С красивым куда приятнее работать. И полезнее — ты ведь разводишься…

— И что? К чему ты ведешь, я не понимаю? В смысле, я понимаю, к чему, но не догоняю зачем. Ты это специально, позлить меня хочешь?

— А почему тебя злят разговоры о твоем боссе? Давай поговорим об этом, — сразу включает она психолога, но не настоящего, дипломированного, а самоучку, нахватавшегося всей этой ерунды на многочисленных онлайн и оффлайн курсах.

Но мне совершенно не надо, чтобы она практиковалась на мне.

— Нет, мы не будем об этом говорить, — я окончательно теряю терпение. — Мне неинтересно вне работы говорить о моем боссе. У меня вечер перед первым выходным, и я хочу забыть о Князеве!

— А почему ты хочешь забыть о нем? Он тебе не нравится или наоборот?..

— Хватит, Ира! — отрезаю я совершенно серьезным голосом. — Я прекрасно вижу, чего ты добиваешься — ты хочешь заставить меня посмотреть на Князева другими глазами — не как его сотрудница, а как женщина. Хочешь пристроить меня ему. Но я говорю тебе сейчас — у тебя ничего не выйдет. Оставь эту дурацкую идею.

— Не такая уж она и дурацкая, — не соглашается Абрамова.

— Ира, или ты прекращаешь это неуместное сватовство, или я прекращаю этот бессмысленный разговор. Я, правда, устала и не хочу тратить время и силы на ерунду. Что ты прикопалась к Князеву?

— Ну ты же с ним работаешь, и я хочу узнать его получше.

— Хочешь узнать получше, погугли — найдешь о не много интересного, а ко мне не приставай. Нам что, поговорить больше не о чем? Лучше расскажи мне о моих девочках. Ты обещала мне, что присмотришь за ними. Ты хотя бы раз к ним зашла? Узнала, как у них дела?

— Нет, не зашла. Я звонила Гордею и говорила с Наташей — у них все хорошо.

— Но ты обещала…

— Я помню. Но также помню, что мы хотели, чтобы твой Гордейка прочувствовал всю прелесть воспитания двух милых девочек в одного, как это много лет делала ты. И что помогать ему в этом не нужно. Или ты забыла?

— Я не забыла, — меняя интонацию, признаю, что зря наехала на нее.

— А если бы я пришла, — она продолжает умничать, — а он звал меня и не раз, — мне бы пришлось проникнуться его проблемами и включиться в них. Или ты хотела, чтобы я пришла и помешала ему вить любовное гнездышко с Лолитой в твоей квартире? — она резко переключается на только что осенившую ее идею.

— Нет! Нет, конечно, — спешу разуверить подругу. — Им уже невозможно помешать. Да и зачем? Гордей для меня уже перевернутая страница. После его измены я к нему не вернусь. А квартиру я сама им оставила.

— И тебе не противно? Даже мне плохо при мысли, что они… — она не заканчивает, но я понимаю, что она чувствует — у меня те же ощущения.

— Противно, но я никак не могу помешать Гордею привести Лолиту в дом, поэтому просто об этом не думаю.

Уже нет. Смогла убедить себя, что это всего лишь квартира, бетонная коробка — четыре стенки, пол и потолок, — а всю оскверненную ими мебель я просто-напросто заменю.

— Ну и правильно, — энергично поддерживает меня Ирина. — Но я все равно загляну к зятьку, испорчу им малину. Или лучше…

Она вновь замолкает, подвешивая фразу в воздухе, и я вынуждена спрашивать:

— Что лучше?

— Придумала кое-что интересненькое, — я слышу, как она самодовольно улыбается и ясно представляю ее светящееся лицо.

— И что же?

Но она, конечно же, уклоняется от ответа, мурлыкнув загадочно:

— Потом узнаешь. Но будет — бомба!

Гордей

Мы едем домой.

Машина резко бежит по сумеречной трассе. Дорога почти пустая, лишь изредка попадаются фары встречных машин.

В салоне наконец-то тихо.

И Наташа, и Ариша спят в своих креслах сзади. После очень раннего подъема и крайне насыщенного событиями дня обе вырубились, как только я тронулся.

Я краем глаза поглядываю на них сквозь зеркало. Наташка спит, удобно склонив голову набок, а голова Ариши упала на грудь. Будь рядом Марьяна, она бы обязательно поправила ее положение, чтобы дочери было удобнее, но мне не дотянуться. И останавливаться не вариант — сразу проснутся. Остается только гнать в своем темпе и надеяться, что дочь поможет себе сама. И так и происходит через пару километров, когда тачка подпрыгивает на какой-то шальной кочке, и голова младшей утыкается в подголовник.

Парад удался.

Мы смотрели его с лучшего места, которое можно себе представить — с крыши одного из фургонов, перекрывших улицы. Я, конечно, на крышу не залезал, стоял на подножке, а вот они расположились с удобствами. Обе визжали, хватали меня за шею, даже норовили слезть с крыши, чтобы повиснуть на мне, как обезьянки на пальме, когда колонны проходили в десятке метров от нас. Танки, БТРы, зенитки — они смотрели на все с таким восторгом, что и у меня грудь распирало от какой-то совершенно щенячьей радости и необъяснимой гордости.