Я и раньше задерживалась на объекте допоздна, а с приездом Князева практически живу здесь, и всерьез подумываю не тратить корпоративные деньги на съем номера у конкурентов, а переехать в один из уже готовых номеров нашего отеля. В смысле, Князевского…

Все равно приезжаю поздно, почти в полночь, и уезжаю рано, даже не завтракаю. Только зря трачу лишнее время на дорогу, которое отнимаю от своего сна. Так что это было бы логично и практично, но я не решаюсь выйти к нему с таким предложением.

А работы реально с его появлением стало только больше — его внимание к деталям почти фанатично, а требовательность чрезмерна. Но никогда не знаешь, делаешь ты все правильно или нет — он скуп на похвалы и не дает комментариев, — и поэтому стараешься еще больше, еще лучше, а в сутках так мало часов…

И сегодня, когда на телефоне срабатывает будильник — время звонить девочкам, — я все еще в кабинете. Как и вчера, и каждый день. Выключаю напоминалку и откладываю акт от поставщика, которой только что взяла из стопки других, чтобы проверить и утвердить к оплате — он подождет, а мои дочки нет. Это мое время. Только мое.

Чат с Наташей у меня закреплен, искать в длинном списке переписок не приходится, и я сразу жму на видеодозвон.

— Привет, мам! — слышу я раньше, чем на экране появляется милое личико дочери, озаренное счастливой улыбкой.

А через секунду вижу и такую же радостную мордашку второй:

— Пливет!

— Привет, родные. Как у вас дела? Как прошел день? Что нового в школе и в садике? — спрашиваю с той особенной теплотой, которая автоматически включается, когда я смотрю на них.

Наташа с энтузиазмом и гордостью рассказывает, как победила в конкурсе загадок, что учительница похвалила ее за аккуратный почерк в тетради. А Ариша, как всегда, перебивая, торопится рассказать про новую подружку Лизу, с которой они теперь сидят за одним столом.

— Мы лепили зайчика, а потом пили компот с булочкой. И я все-все съела!

Слушая обеих, не могу сдержать умилительной улыбки и борюсь с тем, как щемит сердце. Каждый раз, когда вижу их. И когда нет.

— Умнички мои. Горжусь вами обеими.

— А еще у нас сюрприз! — внезапно восклицает обычно серьезная Наташа и не продолжает, ждет моей реакции на свое заявление.

— Какой сюрприз? — послушно реагирую я, чувствуя легкое волнение.

Что там у них могло случиться? Я поездку в Тулу с трудом пережила, а у них еще что-то?!

— Смотли! — опережает Наташу Арина и, выхватив у нее из рук телефон, поворачивает его экраном от себя, и в кадре появляется...

— Мама… — произношу на выдохе, шокированная сюрпризом.

— Привет, доча, — отвечает она, кивая.

Голос у нее ровный, обычный, но взгляд транслирует ее истинные эмоции — и легкую обиду, и укор, и разочарование мной.

Причина ее разочарования очевидна — она все знает, и упрекает меня в том, что я не сказала ей сама. У меня перехватывает дыхание от вмиг накатившего стыда и сожаления.

— Ты уже знаешь… — пытаюсь улыбнуться, но получается криво — я признаю вину за собой.

— Знаю, — подтверждает, поджав губы. — Жаль, не от тебя.

И ее упрек ранит.

Теперь я понимаю, что была неправа. Но когда решила не говорить ей о крахе моего брака, мне казалось, что это правильно. Все произошло так быстро и было так нервно, что я не успела толком принять свою новую реальность и была не готова говорить об этом с кем-либо. Даже с ней. В таком не так-то легко признаться. Я знала, что ей будет больно, больно так же, как и мне — если не сильнее, ведь она мать, — и не хотела, чтобы она переживала за меня.

Но я пыталась. Несколько раз порывалась позвонить и сказать, брала в руки телефон, но не находила слов и откладывала тяжелый разговор. А потом убедила себя, что плохие новости подождут. По крайней мере, пока я не вернусь. И промолчала.

А мама все равно узнала... А, кстати, как она узнала?

Задаю этот вопрос ей.

— От Иришки с Яном. Дочь-то сама скрывает все от матери...

— Прости, — говорю, опустив глаза. — Я… не хотела, чтобы ты волновалась. За меня и за девочек. Собиралась рассказать тебе потом.

— Когда потом? — перебивает недовольно. — Когда ты вернешься? А о чем тогда рассказывать? Как все хорошо закончилось?

— Что закончилось…? — уточняю я, не понимая, о чем она.

Что может закончиться, когда наш развод еще только начинается? Как мама может так говорить теперь, зная, что Гордей изменил мне? Что мы разводимся...

— Твоя командировка, конечно. Ну, о чем ты думала, дочь, когда соглашалась? — прорывает маму на подробный ответ.

Краткость никогда не была ее фишкой. И то, что она в начале разговора была так немногословна говорит лишь о том, как сильно она обижена на меня.

— Какие могут быть продолжительные командировки, когда у тебя маленькие дети? Как можно их оставить так надолго?! Но если уж решилась уехать, почему не позвонила мне? Почему не попросила остаться с ними, помочь Гордею, пока тебя нет? Я бы никогда тебе не отказала! Вместо того, чтобы попросить мать, ты доверила девочек какой-то пигалице! — возмущается она.

— Какой пигалице? — хмурюсь, вновь ее не понимая, и только в следующую секунду до меня доходит.

А мама подтверждает догадку, объяснив в своем стиле:

— Ну эту… которую зовут, как певицу развратную. Как ее...? Лолиту!

Я почти не дышу.

— Мама… — начинаю я и замолкаю. Не потому, что не знаю, что сказать. А потому что все становится на свои места. Картинка медленно, но складывается.

Ян с Ириной — наверняка, это Иркина идея — рассказали ей не все. И мама не знает об измене, не знает о разводе, а только о командировке. Вот откуда желание помочь Гордею и уверенность, что все «закончится». И ее появление в нашей квартире не случайно — именно его Ира имела в виду, когда обещала мне «бомбу».

Да уж… Эта бомба рванет так рванет…

И сейчас вся эта ситуация для мамы выглядит как безответственное бегство дочери-карьеристки, которая оставила семью на произвол судьбы. И в ее глазах Гордей — жертва, а я — предатель.

То есть все даже хуже, чем могло быть. И разруливать все это мне...

А чуть с опозданием приходит осознание, что Лолита ошивается у нас дома, под предлогом помощи — ну мать Тереза… От этой мысли во рту появляется горечь, хотя, казалось бы, меня это уже не должно волновать.

— В общем. Хоть меня и не просили, но я остаюсь жить у вас. Пока не вернешься, — сообщает тем временем мама.

— И Гордей согласен? — не удержавшись, ширю я глаза.

Мама в ответ ширит свои, фыркнув:

— А кто его спрашивает?!

Когда я на работе, стараюсь не вспоминать последние новости с домашнего фронта и не думать о том, что там происходит. Стараюсь — ключевое. Разговор с мамой не дает забыть о себе и мысли, что я должна рассказать ей правду — всю — не отпускают.

Нехорошо, что она сейчас с Гордеем и девочками — и Лолитой, — при этом не знает истинного положения вещей. К тому же — как только мама узнает, тут же выставит Лолиту из дома, не потерпит, чтобы рядом с девочками была… Не могу даже предположить, как мама назвала бы Лолу и ее статус при Гордее.

Но есть и другой вариант развития — наоборот, Гордей может выгнать маму. Попытаться, но не факт, что у него это получится. С маминым характером я поставлю, скорее, на нее.

В общем, я не знаю, что лучше.

Отсюда трудно оценить.

Ирка, которой я, конечно, позвонила сразу же, как поговорила с мамой, советует оставить все как есть.

— Если расскажешь ей сейчас, ты все испортишь! — убеждала меня она по телефону. — Ну я же классно все придумала! Признай!

— Да уж куда уж…

— Теперь у сладкой парочки безумных и влюбленных появился живой раздражитель и цензор. А также сдерживающий фактор, напоминающий этим двоим, что с ними две маленькие девочки, и вести себя нужно прилично.

С этим трудно спорить, но и держать маму в неведении я тоже не хочу. Одно дело не сказать ей о разводе сразу, другое — промолчать сейчас.