Отбив руку девицы, которая даже не потрудилась сама ее отдернуть, сделать вид, что ничего не было, медленно отталкивается от спинки дивана. Берет с него небрежно брошенную рубашку, накидывает на плечи, и спокойно, без смущения, застегивает пуговицы, в упор глядя на меня. В глазах — ни капли раскаяния. Ни сожаления.

Только какая-то неприкрытая наглость и подлость.

Я смотрю на него, не веря тому, что вижу и слышу.

— Что ты…? — мой голос предательски дрожит и срывается.

Но слез нет. Их нет, потому что я не позволю себе плакать перед ним. Перед ней.

— Уйди, — негромко бросает муж тоном, не терпящим возражений.

И в первую секунду мне кажется, что он сказал это мне, но девица резко снимается с места, и до меня доходит — приказ адресован ей.

Она как-то боком, будто стесняясь или даже боясь, проходит мимо меня, и цепляет меня этим. Я поворачиваюсь к ней. И моргаю, с изумлением узнав в ней дочь партнера мужа по бизнесу, Лолиту.

Черт возьми… Усмехаюсь — это что-то на набоковском.

Этой Лолите, конечно, не двенадцать лет, но все равно она годится Гончарову в дочери. А главное — мы дружим семьями много лет и знали ее еще девчонкой. Какая мерзость…

Наши взгляды случайно встречаются, Лолита свой тут же отводит и спешит выбежать за дверь, а у меня в груди словно что-то хрустит, ломается, оставляя меня оглушенной. Я хочу что-то сказать, но язык немеет, а в горле встает ком.

Как это случилось со мной? С нами.

Как?..

На мой вопрос ответа нет. Да и задавать я его не собираюсь.

Но не могу не спросить, как Гордей опустился до такого, что в разгар рабочего дня тискается в своей коморке с той, что ему практически дочь!

Ариша тянет ко мне ручки, поворачивает мою голову к себе.

— Мама, отпусти, — просит, заглядывая в глаза.

Я слабо улыбаюсь и спускаю ее на пол. Она сразу выбегает в кабинет и залезает на отцовское кресло у стола. Я оборачиваюсь на дверь — захлопнута, дочь не выйдет.

Повернувшись к мужу, заставляю себя заговорить:

— Это что сейчас было?

Он пожимает плечами:

— Ты же видела.

— Как ты мог? — мой голос рвется наружу с болью, с яростью, но звучит тихо, неверяще. — Это же… Это Лолита, ты знаешь ее с детства!

— Ну не с детства, — кривится он. — Не преувеличивай, Марьяна. И не драматизируй.

— Ты сказал, — вспоминаю я его фразу, — что давно пора — у вас с ней это длится давно?!

Он закатывает рукава с таким видом, словно этот разговор его утомляет.

— Это имеет какое-то значение? — бросает равнодушно. — Просто теперь ты все знаешь, и мы можем больше не скрываться.

— Не скрываться? Она — дочь твоего партнера и друга! Ты… Он тебя размажет, когда узнает.

— Он сам далеко не святой, — усмехается презрительно Гончаров. — Ты бы лучше о себе подумала. Нас с тобой ожидает развод.

— Развод? — эхом повторяю я, как будто не понимаю значения этого слова.

Просто я никак не ожидала его услышать.

Это мне изменяет муж, это я должна требовать развода, а не он.

— Да. Меня не устраивает наш брак. Ты слишком много работаешь, — говорит он ровным, почти скучающим тоном. — Не уделяешь мне внимания. Забросила меня.

— Ты сам хотел, чтобы я работала! — я с трудом сдерживаю себя, чтобы не закричать. — Сам сказал, что тебе не нужно, чтобы я становилась скучной и запустившей себя домохозяйкой.

— Хотел. — Он криво улыбается. — Но не знал, что ты станешь одержимой своей работой. Что ты променяешь семью на карьеру.

Я чуть подаюсь вперёд. Меня трясет, и я рада, что дочь не присутствует при нашем разговоре.

— Это я променяла?! Это я одна занимаюсь детьми, домом и еще работаю, а ты… Ты где был все это время, Гордей? Здесь с Лолитой?!

— Ну вот видишь. — Он говорит так, будто это уже не имеет значения. — У нас обоих есть претензии друг к другу, так что развод обещает быть лёгким.

Я смотрю на него, но перед глазами уже мутная пелена — все плывет.

— Какую там обычно причину указывают? — продолжает невозмутимо. — Непримиримые разногласия? Или не сошлись характерами? Выбирай любой вариант — мне все равно.

Глаза противно жжет от накатывающих слез, но я не позволяю себе этой слабости.

Подонок не увидит, какую боль причиняет мне своими словами.

К тому же, он ясно дал понять — ему все равно.

И, словно подтверждая сказанное, Гордей проходит мимо к своему рабочему столу, за которым сидит Ариша, и даже не смотрит на дочь. Берет со стола телефон, на котором, должно быть, куча моих звонков и сообщений, небрежно смахивает их.

Я делаю вдох. Длинный, глубокий.

Развод так развод.

Умолять его не бросать меня я точно не стану.

И сама не прощу его. Никогда.

Но и просто выкинуть нас с девочками из своей жизни не позволю.

Я разворачиваюсь и выхожу из комнаты для отдыха в кабинет, к мужу и Арише, которая раскладывает на брифинг-приставке ручки и, кажется, даже что-то почеркала на матовой столешнице.

— Арина остается с тобой, — сообщаю сухо, уверенно шагая к выходу. — Ее вырвало в садике.

— Почему со мной? — вскинув голову, возмущается Гончаров. — Я так-то тут работаю.

Остановившись в дверях, резко оборачиваюсь:

— Так это, — показываю большим пальцем на дверь комнаты отдыха, — была твоя работа?

Мимика Гончарова, осознавшего, что ляпнул, подумав, весьма красноречива.

Но он настаивает на своем.

— Почему бы ей не побыть с тобой? Ты же — ее мать.

— Потому что я везу на отчетный концерт другую твою и свою дочь. Или предпочитаешь поменяться? — вскидываю брови.

— Нет, — дергает губой, признавая поражение. — На концерт точно нет.

Удовлетворенно кивнув, я не говорю больше ни слова, и ухожу.

Спускаюсь по лестнице, и с каждым шагом внутри меня разрастается черная пустота. Сердце пульсирует в груди, как при открытой кровоточащей ране, но я продолжаю идти, гордо задрав голову и не позволяя себе сорваться.

Голова кружится, но я уверенно преодолеваю последние метры, которые кажутся бесконечными. Но вот ворота остаются за спиной, и я оказываюсь возле машины.

Порыв свежего воздуха бьет в лицо, но не отрезвляет — он по-летнему теплый. А меня всю трясет. Не от холода — от осознания того, что я только что увидела и что это конец.

Конец не всему, но очень многому. Нашему браку. Тому, что я долгое время считала своей жизнью — счастливой жизнью, — моим планам на нее и… вообще.

Потряхивает от боли. От ярости, которая бьет током по венам, заставляя пальцы судорожно сжиматься в кулаки.

Я сажусь в машину, захлопываю дверь и застываю, вцепившись руками в руль.

В машине неправдоподобно тихо. Как будто мир снаружи схлопнулся или на секунду задержал дыхание вместе со мной.

Задерживаться себе не разрешаю — муж может следить за мной из окна, поэтому завожу мотор, отъезжаю от сервиса, проезжаю сколько-то кварталов и прижимаюсь к обочине. Замираю.

Потому что не могу вести машину, меня накрывает.

Перед глазами стоит эта жуткая картина: Гордей, восседающий на краю дивана, и Лолита Каримова. Ее пальцы с красным маникюром на его ширинке, его довольная усмешка мартовского кошары, их возбужденные перешептывания…

Каждая деталь врезалась в память, будто ее на ней выжгли. Заклеймили.

Я сгибаюсь, прижимаюсь лбом к холодному рулю и зажмуриваюсь. Господи…

Разве бывает, что вот так, в одну минуту рушится целый мир?

Почему я ничего не знала? Почему не почувствовала? Как не замечала?..

Ведь у них это длится явно не один день.

«Давно пора»…

Он давно хотел со мной развестись, а я продолжала думать и верить, что у нас крепкая семья, что муж любит меня и наших детей, и что с нами никогда не случится того, что...

Глупая.

Глупая я.

Одна горячая слеза скатывается из угла правого глаза по щеке. Всего одна.

Я зло смахиваю ее тыльной стороной ладони. Ну-ка не реви!