Там стояла Наташа. С расческой-ежиком в одной руке и какой-то резинкой-спиралькой, похожей на провод от трубки старого телефонного аппарата — в другой.

Я смотрел на нее, она преданно — на меня.

— Это что? — спросил с подозрением.

— Это нужно мне косички заплести, — вытянула вперед свои трофеи.

— В смысле косички? — я испытал стойкое желание убрать руки за спину, но сдержался.

— В смысле две.

Я глупо заулыбался, уверенный, что это шутка.

Но нет.

Дочь не шутила. Косички? Серьезно?!

Мы, нахрен, так не договаривались!

— Давай сделаем тебе хвост? — попытался выкрутиться, как будто хвост делать я умею.

Но чисто интуитивно думал, что его делать проще.

— Хвост нельзя, — безапелляционно.

— Почему?

— По школьному дресс-коду волосы должны быть прибраны. С хвостом меня не пустят.

Я закрыл глаза — чертов дресс-код. Надо было в обычную школу ее отдавать, а не в гимназию.

Но когда открыл, ничего не изменилось — Наташа стояла, все так же вооруженная расческой, а волосы ее были все такие же длинные и лохматые.

— Пап, давай быстрее — мы опоздаем. И меня тоже не пустят.

О нет! Пусть уж лучше тебя пустят!

— Сейчас, — сказал я и метнулся к входной двери.

Вышел на площадку и, не думая, позвонил в соседнюю дверь.

— Привет. Извини, можешь косички дочке заплести? — начал сразу, когда она открыла.

Соседка — я даже не помню, как ее зовут, — смотрела на меня как на безумного, и ответила не сразу.

— Простите, нет. У меня сыновья, и свои волосы короткие…

Что короткие, я видел.

— Спасибо, — буркнул и поплелся обратно.

Наташа стояла уже в коридоре, ждала меня с тем же выражением лица и пыточными приспособлениями в руках.

Я взял у нее расческу и открыл на телефоне YouTube.

Забивая в поиске дрожащими пальцами «Как плести косички для начинающих», думал: «Черт! Как меня занесло в этот ад?!»

Я не гордый.

И уж тем более не самоубийца.

Поэтому на следующий же день — в первый я еще был в наивном заблуждении, что «все под контролем» — я позвонил матери.

— Мам, а ты не соскучилась по внучкам?

— Соскучилась, конечно. А вы ко мне приехать хотите? — тут же радуется она.

Я цежу воздух сквозь зубы.

— Нет. Мы приехать не можем. Но, может, ты приедешь? — мой голос становится слегка заискивающим, и я ненавижу себя за это.

Но с мамой иначе нельзя — она у меня дама своенравная, если почувствует, что я пытаюсь ее использовать, пошлет меня нахрен.

— Поживешь у нас немного. Ты же знаешь, Марьяна уехала…

— Знаю, сынок, но приехать не могу.

— Мам, пожалуйста, — опускаюсь я до того, чтобы умолять. — Мне очень нужна твоя помощь.

Да, черт! Если надо, я готов и на колени перед ней встать! И пообещать все, что угодно — лишь бы сработало.

— Я тут в жесткой запаре после отъезда Марьяны.

— Понимаю, Гордей. И все же вынуждена отказать, — сказав это, она так рвано засмеялась, что я понял — ничего хорошего мне не светит. — Гордей, ты, правда, не помнишь, где я?

Упс…

Мама звонит нечасто, но ей постоянно есть о чем рассказать. Но я, если честно, не очень ее слушаю.

Но что я знаю точно — на пенсии ей дома не сидится, она на постоянном движняке, у нее вечно что-то происходит, она куда-то ездит — то святые места, то по Золотому кольцу, то подругу школьную навестить в тьму-таракане. И куда ее занесло на этот раз, я без понятия.

— Не знаю, — признаюсь честно.

— Сынок, я в санатории. Путевка на три недели. Так что я нескоро освобожусь.

Три недели?! Я едва не ору, но сдерживаю себя.

— То есть, ты хочешь сказать, что...

-...что тебе придется справляться самому, сыночек.

Я вцепляюсь в телефон, прижимаю его к уху, словно надеясь изменить реальность одной только силой мысли.

— Мам, ты серьезно? Санаторий? Давай я оплачу тебе путевку в другое время. Выберешь любой, хоть самый лучший и дорогой. Мне правда очень нужна твоя помощь, — повторяю с нажимом.

— Так тяжело, сынок? — в ее голосе столько сочувствия, что я цепляюсь за эту соломинку:

— Да, мам. Очень. Я сам заплетал Наташе косы, сам вытирал задницу Арише, — произнося это, я автоматически понижаю голос — вдруг услышит кто о том, до чего я докатился. — и… И еще им нужно варить суп! Я не вывожу, мам.

Пауза.

Она шумно вздыхает.

— Ну с супом я помогу, Гордеюшка…

— Спасибо! — горячо выдыхаю, благодарность и любовь к ней в данный момент просто шкалит, но я осекаюсь, когда она наставительно продолжает:

— Варишь куриный бульон, только не филе бери, а настоящую целиковую курицу — от нее бульон наваристее. Потом туда картошечку крошишь, морковку, лук пассерованный и лапшу — не спагетти только, а вермишельку. Ну знаешь, «Щебекино». Все. Суп готов. Твои девочки его обожают.

Улыбка и вообще кожа сползают с моего лица.

Помогла так помогла мамуля… Но у меня даже нет сил возмущаться.

— А если без бульона? — спрашиваю обреченно.

— Тогда это не суп, сын, а моча.

— Понятно… Ладно, мам, пока. Отдохни хорошо, — желаю не от всего сердца и мне даже не стыдно.

— Спасибо, родной. Удачи!

Ухукнув, разрываю звонок — и мать меня предала.

Остаюсь стоять у панорамного окна во всю стену моего кабинета, глядя, как внизу кипит работа. На одном подъемнике висит еще даже не разутый «Лексус», на другом — наполовину разобранный «Кашкай», на третьем тачку уже опускают, сейчас будут проверять, как собрали.

Смотреть на то, как механики возятся с машинами куда приятнее и — главное — понятнее, чем думать, как мне через пару часов снова переключаться в режим суперпапочки.

Чувствую движение справа и поворачиваю голову на дверь в кабинет — за полностью стеклянной дверью Каримов.

— Привет, — входит.

— Привет, — прекращаю свою вахту у окна и возвращаюсь к столу.

— Ты чего такой загруженный? Я не вовремя? — чуть прищуривается, вперивая в меня оценивающий взгляд.

Мысленно закатываю глаза — что, так заметно, блин?!

Отвечаю не сразу и коротко:

— Дочки доставляют.

Макс играет глазами и ухмыляется, всем видом говоря:

«Я так и думал».

Эта его усмешка дико бесит. Но я не показываю этого — мне сейчас ссориться с Каримовым нельзя. До тех пор, пока я не внесу свою долю в уставный капитал и не восстановлю паритет. Иначе, пытаясь обмануть Марьяну, могу сам остаться в дураках.

Не хотелось бы…

Так что засунь, Гордейка, язык в задницу и не отсвечивай.

— А я смотрю, ты свежий такой, отдохнувший, — криво усмехаюсь, подаваясь вперед. — Спишь, наверное, ночами крепко?

— Да, не жалуюсь. А Лола что, не помогает тебе? — лениво спрашивает, медленно и бесяче жуя жвачку. — Ей пора уже привыкать к роли злой мачехи.

Вновь усмешка, хоть он ее и гасит, но не очень успешно. Не старается.

Я про злую мачеху тоже пропускаю — цепляться себе дороже.

— У нее завал по учебе. Сказала, приедет в выходной.

— Ну удачи, — фыркает он.

— Спасибо, — отвечаю в тон.

— Не, я серьезно, Гордей. Про удачу. Ты бы сильно на Лолиту не рассчитывал. Она тебе Марьяну не заменит. К жизни неприспособлена еще побольше твоего. Так что, боюсь, в выходные у тебя будет три дочки, о которых нужно будет заботиться. Короче, если сильно достанут, звони — обеспечу тебе алиби по старой дружбе.

Он смеется, сам довольный своей шуткой, я тоже растягиваю губы в фальшивой улыбке — не смешно. Макс встает и пружинистой походкой двигает к выходу.

— А ты чего приходил? — спрашиваю его в спину. — Поддержку моральную оказать или по делу?

Он останавливается.

— По делу, но у тебя, вижу, дела поважнее. Я с делами сам разберусь.

И он уходит, а я остаюсь сидеть и тупо таращиться на закрывшуюся за ним дверь.

И этот туда же…

Марьяна