И, конечно, услышать это она хотела от меня.

И мне нужно было отвечать ей конкретику, а не «не знаю, как прошло», хоть я и действительно не знаю. Ну не могла же я рассказать ей, что все испортила еще ДО встречи с Князевым. И то, что он вроде как похвалил нашу работу — «неплохо поработали» из его уст звучит как наивысшая похвала, — еще не значит, что он реально доволен. Не исключено, что это какая-то уловка, только я не знаю какая…

Кладу телефон экраном вниз и откидываю голову на спинку кресла — устала.

За эти два дня, что Князев приехал, я очень устала, но не от работы, а от притворства и лицедейства. От желания угодить, оправдать, сгладить впечатление от своего поведения при первой встрече — это изматывает куда больше, чем моя обычная рутина.

Я по-прежнему не знаю, злится он на меня все еще за ту стычку или забыл. По его поведению со мной это понять невозможно. Или это я не могу понять. Что неудивительно — я совсем его не знаю, и за это время не успела узнать.

Тот обед, на который он пригласил меня. Не знаю, зачем я согласилась. Хотя как, положа руку на сердце, я могла отказаться?.. Никак. Если не собиралась быть немедленно уволенной. Правда, я и согласившись, была уверена, что пригласил он меня лишь для этого — уволить.

Но я ошиблась.

Князев меня не уволил, даже ни разу не намекнул, что раздумывает над этим.

Вообще, обед прошел нормально. Даже хорошо. Нервно, но хорошо.

Я не знала, чего ждать от него, но однозначно не того, что вместо высокомерно холодного тона Князев будет разговаривать со мной спокойно.

Не того, что за время обеда мы ни разу не заговорим о делах отельных.

И уж точно не того, что за этот час я буду чувствовать себя бабочкой под увеличительным стеклом.

Все время, что мы обедали, он смотрел на меня внимательно, пытливо, долго, заставляя ерзать под его изучающим взглядом. Князев словно разбирал меня на части. Словно хотел проникнуть под кожу, разгадать.

Я смущалась от столь пристального внимания, от недвусмысленных вопросов, и уже собиралась брякнуть, что у меня есть муж и я не интересуюсь посторонними мужчинами, как обычно делаю в случаях, когда хочу кого-то отшить, но вовремя вспомнила, что мужа уже нет.

Не физически нет, но нет для меня. У меня.

Мой новый босс, конечно, этого не знает, но знаю я, и уже не могу этим прикрываться. Да и не хочу. Мы разводимся и точка.

К тому же, ляпнуть это было бы глупо — я более чем уверена, что он присматривается ко мне не потому, что я ему нравлюсь, а потому что сомневается, справляюсь ли я со своими обязанностями. Скорее всего, то, что наговорила ему про меня Гаянова, при встрече со мной у него «не сошлось», и он пытается разобраться на месте, довериться ли мне или поменять координатора, пока еще не поздно.

И от этих мыслей меня слегка подташнивает. Я не хочу провалить все дело и с позором вернуться в Москву раньше срока. Это и подорвет мои позиции в противостоянии с Гордеем, и сделает меня зависимой от его решения, от алиментов. Я уже не смогу диктовать условия, я буду вынуждена их принимать.

Поэтому мне важно убедить Князева, что я справлюсь со всем, что он может довериться мне и оставить на меня отель. А сам пусть уезжает. Без него вся команда работала лучше.

Я сглатываю, бросая взгляд на экран монитора — до назначенной владельцем встречи всего пять минут.

Ровно столько, чтобы взять себя в руки.

Но когда дверь открывается на минуту раньше, я понимаю, что не успела.

Князев входит в кабинет спокойно, и, как всегда, заполняет собой пространство. Рубашка расстегнута на одну пуговицу больше, чем нужно — слишком небрежно для деловой встречи. Рукава подвернуты, на запястье дорогие часы, и я отвожу взгляд, прежде чем зацеплюсь за них дольше, чем нужно.

— Марьяна, — негромко произносит он, садясь на кресло напротив.

— Денис Олегович, — отвечаю ровно.

Он чуть прищуривается, словно моя подчеркнутая официальность его развлекает.

— Как… настроение? — спрашивает серьезным тоном.

Я моргаю от неожиданности.

— Рабочее.

— Это радует, — он усмехается. — Я бы не хотел, чтобы мое присутствие и наша… предыстория напрягали тебя и мешали нашей работе.

Я почти давлюсь воздухом.

— Напрягает меня? — переспрашиваю нервозно. — С чего вы взяли?

При этом не могу не отметить, что он сказал «нашей» работе, значит, накручиваю я себя зря.

— Интуиция, — он наклоняется ближе, кладет локти на стол. — И то, как ты старательно избегаешь меня.

Я подвисаю, не находя сразу, что ответить на такую предъяву. Но он как будто и не ждет ответа.

— Может, тебя беспокоит что-то другое? Что бы то ни было, ты можешь сказать мне. Я готов тебя выслушать. Сейчас. Потом такого шанса у тебя уже не будет.

Я скрещиваю пальцы рук, лежащих под столом, в замок, потому что они начинают подрагивать.

Как ему сказать, что он-то меня и беспокоит?

Его манера смотреть, его манера говорить, его манера командовать и подчинять себе все и всех? Но я сильно сомневаюсь, что он хочет услышать от меня это. Поэтому я выпрямляю спину и отвечаю ровно:

— Меня беспокоит только работа.

Князев откидывается назад, снова смотрит прищуренно:

— Исключительно работа?

Решительно кивнув, повторяю за ним:

— Исключительно работа.

Он смотрит в упор и нокаутирует меня следующим вопросом:

— То есть с тем, что дети остались с мужем, с которым ты разводишься, твое состояние никак не связано?

— Что? — опешиваю я. — А… — хочу спросить, откуда он знает про то, что я развожусь, и про моих детей, и осекаюсь.

Вопрос повисает в воздухе, но Князев его считывает и отвечает:

— Я всегда интересуюсь личной жизнью своих сотрудников.

— Всех сотрудников? — вырывается у меня, и слово «всех» я подчеркиваю особенно.

— Только ключевых, — следует невозмутимый ответ. — С остальными я не пересекаюсь.

Я застываю с чуть приоткрытыми от изумления губами, но быстро замечаю это и рот закрываю. Сижу пару секунд, пытаясь совладать с эмоциями, но не получается, и я срываюсь в негодование:

— За ключевую спасибо, но это никак не дает вам право собирать на меня досье!

— Дает, — возражает спокойно. — У меня есть письменное разрешение на это.

— Чье разрешение?

Впиваюсь в него горящим взглядом, но Князев не отводит свой. Он не ведет и бровью:

— Твое.

— Мое?!

— Да, когда при приеме на работу подписывала согласие на проверку твоих данных службой безопасности. Досье на тебя всегда было в отделе кадров, я лишь попросил обновить информацию, — расцепляет сцепленные в замок пальцы и разводит в стороны руки.

Я тушуюсь — такое разрешение я давала, да… И теперь странно ему что-то предъявлять, хоть я все равно считаю, что он превысил полномочия.

— И зачем попросили?

— Затем, что увидел, что тебя что-то беспокоит. Так как на работе все штатно — более-менее, — значит, это семья. Или мужчина, или родители, или дети, — отвечает он спокойно, будто я спросила его о погоде. — Остальное легко выясняется по одному звонку.

Я медленно выдыхаю. Кожа на ладонях покалывает от злости, но я не позволяю себе вспыхнуть.

— Я по-прежнему не понимаю, какое моя семья имеет отношение…

— Самое прямое, — отрезает не жестко, но категорично.

В его голосе есть та особая, непробиваемая уверенность, которая заставляет заткнуться, даже если не хочется. И я затыкаюсь.

Молчу, глядя на него и ожидая объяснений. Желание задавать вопросы улетучилось, но не желание знать, что стоит за его странным интересом ко мне.

Чем я заслужила?..

Князев тоже смотрит в ответ. На его лице — спокойный интерес, но где-то в глубине черных зрачков есть что-то… непонятное.

— Когда у сотрудников проблемы дома, они не могут абстрагироваться и выполнять свои функции так же, как раньше. Не могут сосредоточиться на работе и совершают ошибки, — он делает паузу, давая мне переварить услышанное. — А я терпеть не могу ошибки, Марьяна. Тем более чужие.