Я помню свои такие «заметки на полях», и как сильно мне влетало от отца. Не за то, что нет формы, конечно. Я не уверен, что она у меня когда-нибудь была…

Но Наташа — другое дело.

— Наташ, какого черта?.. — начинаю я и осекаюсь, увидев, что она стоит передо мной и с покаянным видом кусает губу. — Как ты могла забыть форму? — спрашиваю сильно мягче.

— Мне форму мама всегда в рюкзак кладет, — дочь чуть не плачет. — Потому что стирает ее после каждого урока, а утром она всегда в рюкзаке. Но я теперь сама буду контролировать. Извини меня, пап.

Охренеть! Она еще и извиняется передо мной за мой же косяк…

— Это ты меня прости, Натусь. Я позвоню маме и спрошу у нее все еще раз. Хорошо?

Она кивает чуть веселее и убегает к себе.

Мы садимся за стол. Лола подает нам свое коронное блюдо: спагетти с мясным соусом — постоянно забываю, как он называется, но точно как-то на итальянском, — и тертый сыр сверху.

— Длинный макалооооны! — радуется Ариша, хватаясь за вилку, вонзает ее в центр тарелки и начинает энергично крутить, наматывая на нее сразу всю порцию.

Она восседает на своем высоком стульчике сбоку от стола, болтая ногами и приговаривая, что ее макароны то ли кровавые, то ли кудрявые. Я не рискую переспрашивать.

— Хочешь, я помогу тебе намотать спагетти? — спрашивает ее сидящая рядом Наташа, и в этот момент раздается звонок в дверь.

Резкий, немного нетерпеливый.

Я поднимаю глаза на Лолиту. Мы переглядываемся. Девочки тоже смотрят на меня, но они — с любопытством.

— Кто это? — спрашивают они едва ли не хором.

Пожимаю плечами — без понятия, но тут же меня осеняет — это, наверное, опоздавшая сотрудница агентства пожаловала. Не зря я ее сегодня вспоминал.

Кивнув Лоле, что все в порядке, я иду открывать.

Но внутри резко вспыхивает какое-то нехорошее чувство. Плотное, липкое. Как перед экзаменом, к которому не готов.

Ощущение, что этот визит не к добру.

Но игнорируя его — это что-то на мракобесном, — я распахиваю дверь.

И когда глаза встречаются с пришедшим, сердце проваливается куда-то в желудок.

На меня смотрят пылающие гневом глаза матери Марьяны.

Твою. Мать…

— Здравствуй, Гордей, — приветствует меня теща громко и без улыбки.

Заторможенно киваю в ответ, парализованный шоком от ее неожиданного и такого несвоевременного появления.

В моей голове звучит длинный и очень громкий писк, которым обычно запикивают матерные слова, но они выбиваются прямо на мозге с громким стуком, словно клавишами древней печатной машинки.

Пипец. Полный пипец. И даже хуже.

Теща не ждет приглашения и идет на меня, бесцеремонно оттесняя от двери. Я настолько офигел, что ей не препятствую. Да и как бы я это сделал — вытолкал за дверь при девочках?..

Проходя внутрь, теща ставит две сумки, с которыми пришла, скидывает легкую куртку, попутно сообщая:

— Я сегодня к Яну наведалась, и от них узнала, что Марьяна, оказывается, улетела в командировку! Больше недели назад! А ты, зятек, тут совсем один с девочками. Я не знаю, чем думала моя дочь, когда оставила вас одних и даже мне не позвонила. Как вы тут без матери-то? Она хоть сказала, как надолго уехала?

Галина Сергеевна строчит свой словесный поток, как из пулемета, а я стою, отупевший и вытянутый по струнке, будто мне в зад кол вогнали. Мысли скачут, как зерна попкорна по раскаленной сковородке.

«Как мы тут без матери»…

«Как надолго уехала»…

Так она, что, не знает?! Теща не знает, что мы с ее дочерью разводимся?!

Значит, не знает и про нас с Лолитой…

Ситуация, и без того казавшаяся безнадежной, становится еще менее проходимой.

Но почему Марьяна не сказала ничего своей матери?! Разве не логично поделиться с ней, каким козлом оказался муж?

Зато ее братец поделился…

Поделился, да не всем. Кто его просил лезть?

Недавний шок резко сменяется вспышкой гнева. Хочется оказаться перед братом жены и отблагодарить его за длинный язык. Прямым в челюсть. А лучше двоечкой.

— Так что, Марьяша не сказала, когда вернется? — пытает меня теща.

— Скоро, — рапортую я, стоя перед ней как школьник, которого училка застукала за гаражами с сигаретой.

Стою и могу только хлопать глазами. Медленно, как филлипинский долгопят[1].

— Это хорошо. И все равно… — она продолжает что-то и дальше разгонять про безответственность и легкомысленность — Марьяны, не мою, — но я ее почти не слушаю.

Только когда контузия немного проходит, я опять начинаю различать слова:

— Конечно, я сразу поехала к себе, собралась — и к вам. Слыханное ли дело — девочки без матери! Да я бы с ума сошла, зная, что ты тут совсем один с ними! А кто приготовит, кто постирает, кто помоет и косы заплетет? Конечно, я не могла остаться в стороне и сразу примчалась вам помо… — резко замолкает, будто подавившись последним словом, и мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что она увидела — Лолиту.

Я и не оборачиваюсь, лишь поднимаю глаза к потолку — ну почему именно сейчас?

Теща смотрит мне за спину. Взгляд ее резко меняется. Зрачки сужаются.

— А это кто?! — голос скрежечет как стеклорез по стеклу.

У меня пересыхает во рту, а внутренности скручивает. Тоненькая струйка пота стекает между лопаток. Реально становится жарко, в ушах, как в динамиках, долбится кровь.

— Здрасьте. Я Лолита, — первой отвечает она если не дерзким, то очень уверенным тоном.

И я тороплюсь вмешаться, чтобы не дать ей сказать лишнего:

— Лолита — друг семьи. Она помогает мне с девочками, пока Марьяны нет. Так что вы зря беспокоились.

Теща приподнимает бровь, переводит взгляд на меня.

— Она помогает? А Марьяна в курсе?

— Ну конечно, — отвечаю, не моргнув глазом — тем более, что это правда. Про Лолиту Марьяна уже в курсе. Во всех смыслах.

Но как только я произношу эту ложь, думаю: зачем?!

Зачем я соврал? Почему не сказал теще все, как есть? У меня только что была отличная возможность посвятить ее в реальное положение вещей, о котором ни ее дочь, ни сын ей рассказать не пожелали.

И если то, почему утаила от нее правду Марьяна, я еще как-то понять могу, то почему промолчал Ян, для меня загадка.

Но их причины меня касаются мало. Почему я сам не говорю все, как есть? Не рублю правду-матку. Боюсь ее? Вот еще. Тогда почему?

Почему не позволил сказать это же Лолите?

Но ответ находится быстро — я слышу голоса девчонок из кухни и понимаю: я молчу из-за них. Не хочу скандала у них на глазах. А, зная тещу, скандал неизбежен.

Галина Сергеевна переводит взгляд на сумки у своих ног.

— То есть моя помощь вам не нужна?

— Нет, — отвечаю твердо.

Мне нужно избавиться от нее по-быстрому, поэтому я скажу что угодно.

Она смотрит на Лолиту и снова на меня.

— Я все равно останусь, — поджав губы, заявляет безапелляционно. — Я соскучилась по внучкам и хочу убедиться, что с ними все в порядке, и что у вас с «другом семьи» все под контролем.

Она не спрашивала разрешения, поэтому не ждет ответа, а сразу проходит на кухню, откуда тут же раздается радостное на два голоса:

— Бабушка!

— Бабачкаааа!

— Привет, мои любимые! Привет, красоточки. Ариша, да ты совсем большая стала! — громко и искренне восхищается мать Марьяны.

Отчаянно хочется пойти за ней и настоять, что ни в опеке, ни в помощи мы не нуждаемся, но я остаюсь на месте, зная, что не сделаю этого. Не лишу девочек этой простой и, надеюсь, недолгой радости.

Лола, зыркнув на меня, цедит сквозь зубы:

— «Друг семьи», Гордей?! Серьезно?!

— А ты хочешь выйти с публичным заявлением и узнать все, что она думает о растлении малолетних? Вперед! Но лучше постараемся убедить ее, что у нас реально все под контролем, и тогда она у нас не задержится.

Марьяна