На троих у нас беседа не получится…

Подхожу ближе и с трудом сдерживаю вздох облегчения — этот мужик не Князев.

— Привет, — кидаю сухо, садясь напротив.

Марьяна кивает, невозмутимая как Статуя свободы. Моя сухость отскакивает от нее, даже не оцарапав броню.

— Мой адвокат, — быстро представляет мужика Марьяна. — Кучигин Анатолий Борисович.

— Адвокат? Зачем нам… — начинаю я и осекаюсь.

Так вот что за тема…

Я смотрю на жену, слегка пришибленный ее коварством. Кучигин молчит, глаза смотрят строго перед собой.

— Не буду ходить вокруг да около, — начинает Марьяна и протягивает мне лист бумаги с напечатанным текстом. — Анатолий Борисович подготовил соглашение о разделе нашего имущества. На твоих условиях. Здесь все, как ты хотел.

Я беру бумагу из ее рук и внимательно читаю — пелена в глазах, как ни странно, прошла. Ни следа не осталось. Взгляд снова стал ясным, а зрение — острым.

Соглашение составлено понятно, без замудрённых юридических терминов и, реально, в соответствии с тем, что я сам предлагал Марьяне. И что она в прошлый раз яростно отвергла.

А теперь сама пришла ко мне с тем же предложением?

И я должен поверить, что тут все чисто?

— В чем подвох? — отложив документ, спрашиваю, вглядываясь в нее пристальнее, чем хочу.

— Ни в чем, — слишком быстро отвечает она.

И я бы, возможно, не заметил этой чрезмерности, если бы не ждал в самом деле какой-то подставы. Теперь же я уверен — дело нечисто.

Смотрю на нее, не мигая. Она тоже и не думает отводить глаза.

— Мы заключили сделку на время моей командировки, — объясняет она. — Ты выполнил свою часть, теперь я выполняю свою.

— То есть… мы просто подписываем это соглашение и расходимся? — зачем-то уточняю.

— Да, именно так, — тоном хирурга, сообщающего диагноз.

— Ты отдаешь мне фирму и не претендуешь на нее?

Ну нафига я переспрашиваю? Тут же ясно написано!

— Все верно, — подтверждает кивком. — Тебе фирма, мне квартира — как договаривались.

Тишина становится глухой, и я слышу, как скрипит спинка стула, когда я откидываюсь назад, будто дистанция даст мне ясности. Не дает.

— И почему у меня ощущение, что ты меня обманываешь? — озвучиваю я свои сомнения.

— Наверное, потому что ты сам долго обманывал меня, — переходит она в наступление, и голос заметно меняется. — Как там звучит пословица — вор вора?..

— Я в пословицах не силен, — бормочу, осознав, что с вопросом прокололся.

Отвожу взгляд, чтобы не показать, как сжались челюсти.

— Значит, просто подпиши, — спокойно заключает она.

Я беру ручку. Капля чернил собралась на кончике, словно сама ручка не уверена, стоит ли ей участвовать в этом. Но я расписываюсь. Быстро, решительно. Просто ставлю подпись рядом с ее — аккуратной, четкой, уже стоящей на бумаге. Я считываю посыл: это демонстрация серьезности ее намерений.

Отодвигаю документ, и ее адвокат тут же кладет передо мной еще один.

— А это что? — спрашиваю, глядя едва ли не с брезгливостью.

— Соглашение о порядке общения с детьми, — говорит он ровным, выученным тоном.

Почти равнодушно. Как будто речь о каких-то проклятых графиках поставки, а не о наших детях.

У меня внутри начинается барабанная дробь. Бум-бум-бум-бууум. Как саундтрек к фильму ужасов, когда главный герой уже идет в комнату, из которой раздаются леденящую душу крики.

Пока читаю, сердце все чаще пропускает удары. Выхватываю главное: дети остаются с Марьяной. Полная опека за ней.

— Воскресный папа? — усмехаюсь, поднимая глаза на нее.

Она встречает мой взгляд. Без намека на жалость в шоколадных глазах.

— Можешь выбрать субботу, — слабо улыбается, но улыбка эта не греет.

Мне хочется что-то сказать. Выругаться. Ударить кулаком по столу. Спросить, кто дал ей право назначать меня отцом по расписанию. Но я молчу, переведя взгляд в окно, и чувствую, как сдавило горло.

Пауза затягивается.

Мне кажется, что слышно, как тикает мой наручный хронограф. Тык… тык… тык… Как отсчет. Только я не знаю, чего именно.

Марьяна не торопит меня. Просто выжидает. И только адвокат, кажется, нетерпеливо ерзает. Его это все не касается. Не ему же предлагают отказаться от собственных детей…

Я отрываю взгляд от окна. Смотрю на нее.

— Значит, вот так? — спрашиваю тихо.

Она кивает.

— Вот так, Гордей.

Выдержав ее спокойный взгляд с минуту, я отталкиваю стул от стола и встаю.

— Я это подписывать не буду.

И ухожу, не слушая их больше. Даже не забрав свой экземпляр соглашения.

Пусть подавятся.

Марьяна

— Ну неужели у Гончарова отцовские чувства проснулись? — округляет глаза Ирка, энергично помешивая густой соус в сотейнике. — Ну надо же! А я уж думала, он безнадежен.

На другой конфорке закипает чайник, и она, выключив огонь свободной рукой, умудряется, не переставая мешать, залить кипяток в заварочник. Всегда удивлялась, как она это делает — успевает и болтать, и ужин варганить, и жизнь мою раскладывать по полочкам.

Я прикрываю глаза и утыкаюсь лбом в ладонь.

— Лучше бы они не просыпались…

— Ну, мать, ты же сделала все, чтобы это произошло. Так что… — Ира ухмыляется и ставит передо мной кружку ароматного чая с лимоном, который я люблю с детства.

— Да знаю я, Ир. За что боролась, на то и напоролась… — выдыхаю в чай, глядя на светлую корочку лимона, плавающую на поверхности. — Я хотела только, чтобы он не вычеркнул их из своей жизни, как вычеркнул меня. Чтобы остался им отцом, а не безликой строкой в свидетельстве о рождении. Если бы я знала тогда, чем это обернется…

— И что? Отказалась бы от командировки? — Ирина подается вперед, будто хочет поймать мой взгляд.

— Нет. Но соглашение об опеке подписала бы уже тогда.

Жаль, что хорошие мысли приходят сильно с опозданием.

— Логично… Ну а чего он хочет-то?

Я криво усмехаюсь:

— Его адвокат прислал его версию соглашения — что девочки живут со мной, но он имеет равные со мной права на них и в воспитании, и в принятии решений по образованию, лечению, выезду за границу. И может забирать их к себе в любое время на любой срок.

— Офигеть… — Ира прищелкивает языком. — Гений просто. В смысле, твой бывший.

Щелкает входной замок, и в прихожую заходит Ян. Улыбается, увидев меня — я сижу напротив двери, сует ключи в карман джинсов, ставит сумку с ноутом на пуфик у двери и направляется к нам.

— Ну, девочки, что за военный совет без меня? — спрашивает, целует Иру в макушку, а потом тянется ко мне, теребит мои волосы, как в детстве. — Сестренка, ты чего грустная?

— Гордей, — коротко отвечаю, убирая его руку и сквозь силу выпрямляясь.

— А-а-а, — тянет Ян с таким видом, будто все понял без подробностей. — Что этот клоун выкинул на этот раз?

Ира хохочет:

— Да все тот же цирк — проснулись отцовские чувства, теперь, видите ли, права качает!

— Да ты что?! — Ян округляет глаза, но сразу хмыкает. — Передумал разводиться?

— К счастью, нет, — отзываюсь я, грея ладони о кружку. — Да и уже поздно — мы официально разведены. Но мои права единоличной опеки оспаривает.

— Очухался… — усмехается брат, усаживаясь рядом и утаскивая у жены кружку с чаем, который та приготовила для себя.

Она фыркает, но не ругается, наливая еще одну. А я в двух словах пересказываю брату повестку дня.

— И что ты намерена с этим делать? С адвокатом говорила? — интересуется Ян, не теряя нить разговора.

— Говорила. Будем подавать иск.

Ирина присаживается с торца стола:

— А, может, поговорить с Гордеем еще раз? — предлагает не совсем уверенно.

— О чем? — усмехаюсь невесело — если бы это помогло…

— Ну не знаю... просто по-хорошему. Что так лучше для девочек и все в таком роде.

— Он теперь со мной не разговаривает. Все общение через адвокатов.

— А если я поговорю? — Ян по-мальчишечьи чешет за ухом. — По-мужски. Я могу…