Он внимательно на меня смотрит. Медлит с ответом чуть дольше, чем хотелось бы.

— Причина? — спрашивает наконец.

— Дети, — отвечаю коротко, без подробностей.

Он не кажется удивленным. И как будто не против. Но я не дышу, ожидая вердикта. Как на суде.

Князев кивает.

— У вас есть право на два выходных. Воспользуйтесь им. Но не больше. У нас тут тоже горит.

Сказав это, отворачивается и идет к лифту, но возле него останавливается.

— Секретарь купит вам билет и пришлет машину до аэропорта.

Я хочу возразить, что все могу сделать сама, но он уже заходит в кабину. А я остаюсь в холле, в котором все еще, кажется, пахнет напряжением.

Лежать в горизонтальном положении — единственная физическая активность, на которую я сегодня способна. Хотя слово «способна» в данном случае звучит слишком оптимистично. Меня не просто ломает — меня будто растянули в стороны, как эластичную куклу, и забыли собрать обратно. Кажется, у меня даже ресницы болят.

Я просыпаюсь, пью воду, оставленную на тумбочке рядом, и снова проваливаюсь в сон. И так весь день. А, может, уже и не один.

Телефон, закопанный где-то в складках воздушного отельного одеяла, звонит будильником, напоминая о звонке девочкам. Не глядя, нащупываю его дрожащими — то ли от температуры, то ли от нетерпения — пальцами и загружаю приложение для видеозвонка. Открываю чат с Наташей и сразу тычу в трубку.

Скорей бы ответили. Скорее бы голоса их услышать…

— Мамаааа! — первыми в кадре появляются взлохмаченный лоб и большие глаза Ариши. — Пливет!

— Привет, малыш… — хриплю я, выдавливая из себя слабую, жалкую улыбку.

— Ты болеешь? — услышав меня, шепчет она, будто боится спугнуть меня своим голосом.

Мотаю головой:

— Скучаю.

— Мы тоже скучаем, — появляется Наташа, уже в пижаме.

— Мамочка, — Ариша снова тянет руку к экрану, а Наташа накрывает ее ладошку: «Тихо, Аринка, мама устала», а потом спрашивает у меня: — У тебя температура?

Я киваю. Говорить тяжело. Горло как будто обклеено изнутри наждачкой, и голос срывается, словно цепляется за нее и застревает.

— Что мама говорит? — слышится голос мамы, и она тоже появляется в кадре, садится на детскую кровать.

Девчонки тусуются рядом.

— Что-то хрипит, — с невозмутимым видом сообщает ей Ариша.

— Марьяна, ты болеешь? — теперь она звучит встревоженно. — Почему ты не сказала, что тебе плохо? Я бы приехала к тебе.

Я отворачиваюсь на пару секунд — только бы не заплакать. Потому что эта забота в ее голосе задевает те самые, слезливые, струны души.

— Мне уже лучше, мам, — наконец сиплю я. — За мной ухаживают.

— Кто? — в ее глазах искреннее удивление.

Я уклоняюсь от прямого ответа:

— Коллеги.

Не могу же я сказать маме, которая так и не знает про развод, что в мои сиделки записался мой босс собственной персоной. Как он едва не вынес дверь моего номера, когда я не спустилась в назначенное время к посланному им водителю, а потом не отвечала на его звонки.

Еще в отеле, заканчивая все самые срочные дела, я почувствовала, что спугнутая лошадиной дозой витамина С простуда все же догоняет меня. Я ощутила быстро усиливающийся озноб, ломоту, а с ними в комплекте такую дикую слабость, когда казалось, что даже веки стали неподъемными.

И все же я собиралась лететь. Решила, что «слабость — не диагноз». Планировала отлежаться дома, с девочками и мамой. После работы доплелась до номера, чтобы собрать вещи, и… не смогла. Тело, будто налитое свинцом, просто отказывалось двигаться, и я, приняв жаропонижающее, прилегла на пару минут, чтобы только дать ему подействовать и продолжить. Но… провалилась.

А когда я не вышла к водителю, он позвонил секретарю, та — Князеву. Ну а он… он просто пришел.

Я тогда даже не удивилась. То ли сил не было и на это, то ли не знаю. Мне было просто... спокойно. Что он рядом. Что я не одна.

Денис притащил врача, кучу лекарств, заставил пить воду и морсы литрами и запугал госпитализацией, если я не буду его слушаться. И я слушалась. А он оставался со мной очень долго.

— Мама? Ты нас слышишь? — Наташа машет рукой перед камерой.

Я, вздрогнув, энергично киваю.

— Сегодня была самостоятельная по математике — я все сделала без ошибок.

— Умничка… — выдыхаю.

Ариша тут же забирает у нее телефон.

— А мы в садике стишок учим! «Лето — это солнца луч, теплый доздик из-под туч, лето…», — дальше перескакивает на тарабарщину, но с таким серьёзным видом, что Наташа не удерживается от смеха.

Улыбаюсь и я, поднимаю руку, чтобы показать «сердечко» пальцами — максимум, на что меня хватает.

— Мамочка, — Наташа снова тянет руку к экрану. — Мы тебе открытку нарисуем, чтобы ты не скучала и быстро выздоровела. Хочешь?

— Хочу, — шепчу, сдерживая собравшиеся скатиться слезы.

Мама замечает это и быстро командует:

— Все, мои красавицы, марш в кровать. Мама болеет, ей нужен покой. А свои шедевры нарисуете ей завтра. Поцелуйте и спать.

— Целую! — Ариша тянется к экрану губами и громко, смачно целует, а Наташа шлет поцелуй воздушный.

— Спокойной ночи, мам.

— Спокойной… — даже не пытаюсь выдавить полноценную фразу.

Просто улыбаюсь, пока обе не исчезают из кадра.

Мама с телефоном выходит из их комнаты, перемещаясь на кухню. Садится к столу, ставит телефон перед собой.

— Ну как ты? Очень плохо? — смотрит сочувственно.

— Нормально, — выхрипываю.

— Лекарства пьешь?

— Да. Тут все есть? — голос срывается на сип.

— Врач приходил?

Киваю.

— Может, мне все же приехать? — снова предлагает. — Я переживаю за тебя.

— Не нужно. Я сама собиралась приехать к вам, разобраться с Гордеем…

— Это из-за чего это? — настораживается мама.

— Ну, за тот случай.

Мама фыркает:

— А вот это совершенно ни к чему. Раз уж решила, что командировка важнее, оставайся там. Мы тут сами разберемся. Что я, поговорить с зятем, как следует, не могу?

— Можешь, — улыбаюсь.

— И с ним, и с кем угодно. Он у меня по струнке ходит. И будет ходить. Ты меня знаешь.

Прикрыв глаза, вновь мысленно корю себя, что до сих пор не рассказала маме всю правду. А сейчас просто не в состоянии исповедоваться. Я, действительно, знаю ее и знаю, что ей будет недостаточно самого факта. Ей нужно будет объяснить все подробно, а у меня даже нет голоса, чтобы говорить.

Я коротко киваю:

— Знаю.

Мама по-своему интерпретирует мою паузу.

— Ладно, отдыхай, Марьяш. Завтра напиши, как здоровье. А за нас не переживай.

Вновь киваю.

— Спокойной ночи, доченька.

Связь обрывается — мама не любитель долгих прощаний. Отбросив телефон, позволяю голове упасть на подушку. Во рту привкус кисло-сладких морсов и крошечной, но такой нужной уверенности — дома все в порядке.

Теперь бы самой встать на ноги.

Закрываю глаза, но уснуть не успеваю — после ритмичного стука в дверь на мотив «Спартак-чемпион», раздается писк открывания электронного замка. Я быстро тру ладонями лицо и приглаживаю волосы. Подтягиваюсь на руках, чтобы сесть повыше — я знаю, кто пришел.

Мой начальственный нянь.

Гордей

Бросаю взгляд на часы на мониторе и встаю с кресла. Подхожу к стеклянной стене своего полувторого и смотрю вниз, на уже почти пустой цех. Механики заканчивают рабочий день — один хлопает шкаф с инструментами, другой проверяет подъемник, третий машет мне снизу рукой, заметив, что я застыл у окна. Я молча киваю в ответ. Вскоре и они уходят.

Гаснет основной свет, становится тихо, и я остаюсь один.

Лишь слабо светит ночное освещение по периметру стен, тени от навесов, приглушенные звуки с улицы. И если раньше это было сигналом тоже сваливать домой, то сегодня я никуда не спешу.

Впервые за этот месяц — некуда.