Я нервничаю.

Причем так, что это уже не просто легкое волнение перед важной встречей, а самая настоящая тревога, расползающаяся под кожей то ледяными, то, наоборот, обжигающими мурашками.

Причем встреча состоится только завтра — приезжает сам владелец отеля.

Единственный и полноправный.

Говорят, он живет заграницей и с тех пор, как купил — скорее, поглотил — нашу сеть, визитами сотрудников особо не баловал. И, вообще, вроде, нечастый гость на родине, поэтому мы не ждали его раньше дня Икс, то есть дня официального и торжественного открытия дверей с символичным перерезанием ленточки и регистрации первых постояльцев, но вдруг появляется информация, что он явится раньше.

И я понятия не имею зачем. То ли чтобы самому посмотреть, как идет подготовка к открытию, то ли чтобы проконтролировать мою работу. А ведь я только приехала и мало еще успела сделать!

Все, кто его знают — а это единицы, и в основном из тех, кто работает в его компании давно, еще до слияния, — сильно удивлены его приезду, и все на взводе. И это наводит на меня еще больший ужас.

Потому что мне, в отличие от большинства, придется не просто с ним встретиться, а плотно взаимодействовать. Потому что после него я здесь главная и отвечаю за все.

Я, обычный менеджер отдела развития, слишком мелкий сотрудник, которая никогда раньше не встречалась с владельцами — ни с этим, ни с какими другими. Всегда общалась только с равными себе, удачно прячась под крылом Елены Шамильевны, а тут...

Я одна. И он едет сюда.

Рабочий день уже закончен, но я не могу заставить себя уйти, проверяя и перепроверяя нашу готовность. Нервно прохожу через лобби, отмечая взглядом, все ли в порядке — начищен до зеркального блеска пол, нет ли строительной пыли на стойка ресепшен и пятен на стеклах крутящейся входной двери.

Все хорошо. Но у меня все равно ощущение, что я что-то упустила, где-то недосмотрела, чего-то не замечаю, а он увидит сразу, как войдет.

Последний отель, который Князев открывал, был на Лазурном побережье Франции, и страшно представить, какие у него внутренние стандарты качества. Поэтому я стараюсь не представлять, иначе так недалеко и до обморока.

На ночь точно придется принять какого-то успокоительного или так и буду в номере лезть на стену.

— Марьяна, ты чего по кругу ходишь и стойку в третий раз протираешь? — тихо интересуется управляющий Олег, поймав меня взглядом.

И в его взгляде, удивленно-насмешливом, явно читается: было бы из-за чего так нервничать. Хотя сам тоже еще не ушел…

И умом я понимаю, что не из-за чего, но избавиться от нервозности не могу. Как перед экзаменом в универе.

Ведь для меня это и будет первым моим экзаменом, только оценивать будут не мои знания, а мою работу. Насколько я справилась с поставленной задачей и насколько не ошиблась Гаянова, предложив мою кандидатуру на замену себе.

И если я не справилась, то увольнение замаячит не только передо мной, но, возможно, и перед ней. Из-за этого я чувствую двойное давление и трясусь еще сильнее.

— Готовлюсь к приезду Князева, — пожимаю плечами — смысл скрывать очевидное?

— Да что там готовиться? Приедет, посмотрит, скажет «ок» и уедет. В первый раз, что ли?

Я отвечаю сдержанной улыбкой.

Ему легко говорить. Для него это и в самом деле не первый раз — его перевели в Сочи из Князевского отеля в Питере, а до Питера он успел поработать с ним во Франции. Я же таким опытом похвастаться не могу — ни в открытии отелей, ни в общении с владельцем.

— Да, серьезно — прекрати дергаться, — смеется он. — У нас все отлично, придраться не к чему. А завтра будет еще лучше.

— Говорят, он умеет придираться даже ни к чему, — понуро возражаю.

— Есть такое, — подтверждает Олег, не переставая улыбаться. — Если Денис не в настроении или — напротив — в настроении цепляться, тогда туши свет.

На этих словах я, видимо, бледнею, потому что он торопливо добавляет:

— Если хочешь, я его встречу и сам все тут покажу. Пусть, если что, на мне срывается.

— Нет, я сама, — пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются, и во рту пересохло.

Не хватало еще его увольнения на моей совести.

Делаю глубокий вдох. Потом еще один.

— Может, водички? — Олег смотрит на меня с сочувствием.

Я киваю, и он берет в баре бутылку. Открутив крышку, подает мне.

Жадно пью под его внимательным взглядом, а когда отнимаю бутылку от губ, он заявляет:

— Хотя тебе сейчас лучше чего покрепче. Поедем, посидим где-нибудь? Расслабишься.

— Нет. Не могу, — тороплюсь отказаться и напомнить о главном — на всякий случай: — У меня через полчаса разговор с дочками.

Он понимающе кивает, но тут же снова спрашивает:

— А после разговора? Ночь длинная…

Я с трудом удерживаю улыбку на лице, слегка раздражаясь из-за его настойчивости — не люблю и не умею отказывать, всегда чувствую себя плохо, когда приходится это делать. Но и согласиться не могу — я все еще замужем, и не должна позволять себе шататься по ночам с мужчиной. Пусть и коллегой.

— Нет, — твердо отклоняю его предложение.

— Ну как хочешь, — сдается Олег. — Ладно, до завтра.

Он уходит, и я тоже не задерживаюсь.

Перед завтра, как перед экзаменом, нужно хорошо выспаться.

Садясь в такси, я набираю Наташу:

— Привет, мои хорошие.

Гордей

— Добрый вечер, Гордей Алексеевич, — раздается в трубке приятный женский голос.

Но, учитывая обращение, ничего хорошего я не жду — по отчеству меня мало кто называет.

— Добрый, — киваю, готовясь к очередной шляпе.

— Наташи почему сегодня не было — она заболела?

Я замираю с телефоном у уха.

— Не было… где?

В школу я ее отвез, но опаздывал, и поэтому проводил не до крыльца, а только до ворот. Неужели она оттуда куда-то срулила, как только я уехал?!

— На танцах, — в голосе женщины недоумение, а у меня гора падает с плеч.

— А она должна была? В смысле…

— Сегодня же среда. А у нас занятия через день — по понедельникам, средам и пятницам. У вас есть расписание?

В мощнейшем раздражении я закатываю глаза. Твою мать, еще и танцы…

— Может, вам скинуть? — услужливо.

— Не надо. Есть у меня расписание. Я просто… замотался.

Расписание у меня действительно есть. Марьяна отправляла мне все, и я даже помнил, что по четвергам у Наташи танцы. Позавчера помнил точно…

Попрощавшись с училкой, бросаю взгляд на дочь.

— Почему ты не сказала, что у тебя сегодня тренировка?

Она пожимает плечами.

— Я думала, ты знаешь.

— Ну почему ты не напомнила? Или тебе самой неважно туда ходить? — прибегаю к манипуляциям — она тоже должна за это отвечать, если ей это надо.

— Важно. Я подумала, ты занят…

Закатываю глаза — что на это скажешь?

— Ладно, ешьте суп. Сухариков надо?

— Пап, а почему у тебя борщ коричневый? — Наташа ковыряет ложкой мое «творение».

Я смотрю в их тарелки и не могу не признать — цвет не тот, что обычно бывает у борща.

— Уж какой получился, — бурчу себе под нос и громче отвечаю: — Главное — вкус. Ешьте!

Нет чтобы спасибо сказать, что отец героически борщ осилил. Тоже, конечно, не с нуля, а с использованием заготовки с одноименным названием в стеклянной банке. Пакетам с сухими смесями я больше не доверяю.

И я пробовал — вкус норм.

— Мамин был класный, — сообщает Арина, нюхая ложку с подозрением.

И учитывая, что она не выговаривает «р», так сразу и не скажешь — красным был борщ у Марьяны или все же классным. Но, подозреваю, и то, и другое.

— Так, ладно. Едите, что дают — и спать.

Девочки с сомнением переглядываются, потом Наташа аккуратно отодвигает тарелку от себя:

— Спасибо, папа. Что-то я сегодня не хочу есть. Неголодная…

— Я тоже, — подхватывает с готовностью Ариша, тоже отпихивая тарелку.

Сдерживая рвущуюся наружу злость — я потратил на этот борщ почти час! — я заглядываю в холодильник.