Наконец-то я никуда не бегу. Меня не ждут. И я никому ничего не должен.

Я свободен. Хоть и ненадолго.

Возвращаюсь к столу, но не чтобы работать. Наработался. Я беру бутылку с коллекционным «чаем», как называет его Каримов, наливаю себе и закидываю ноги на стол. Но кайфую недолго.

Откуда ни возьмись в дверях появляется сам Макс.

Мысленно выругавшись, скидываю ноги на пол, но не встаю. Выжидающе смотрю, как он приближается.

В глазах удивление.

— Ты что, ночевать тут собрался?

Я криво усмехаюсь, тянусь за еще одним бокалом и ставлю перед ним. Взглядом спрашиваю, он кивает.

— Да подумываю об этом, — отвечаю искренне, наливая ему.

— А как твоя вечерняя смена усатым нянем?

— Сегодня смена не моя, — бросаю коротко. — Теща дежурная. Я расслабляюсь.

— Теща? — вскидывает брови Макс. — Она че, с тобой живет?

Киваю с неохотой — зря о ней заикнулся.

— Типа того. Не каждый день остается ночевать, но приходит часто. Помогает, — криво усмехаюсь, словив иронию — я так хотел, чтобы мне помогали, и вот…

Допросился.

— Повезло тебе, мужик, — хмыкает Макс. — Некоторые бы отдали почку за тещу, которая на хозяйстве.

— Я бы свои обе отдал, чтобы она ушла…

Он усмехается с тем до боли знакомым прищуром, в котором сквозит одновременно и ирония, и сомнение, и, возможно, скрытое злорадство.

Но я не быкую, понимаю — я бы на его месте тоже зубы скалил.

— Значит, у тебя не жизнь, а сказка?

— Ага. Просто праздник какой-то, — срывается с губ саркастичный смешок.

— А Лолита? Она тоже с вами живет? — его голос звучит равнодушно.

Даже слишком. Это фальшивое равнодушие и совсем не праздный вопрос. Я тоже не смотрю на него, когда отвечаю.

— Нет. Лолита живет не со мной.

— А где? — все же вырывается у него беспокойство за дочь.

Я лениво пожимаю плечами.

— В квартире.

— В какой квартире? — не понимает. — Я же…

— Да не в своей квартире — снял я, когда теща заявилась.

Каримов молчит. Долго, будто размышляет о чем-то. И я молчу.

Просто.

В тишине отчетливо слышно, как внизу щелкает замок — охрана закрывает задний выход. Их вряд ли радуют наши поздние посиделки, но, к счастью, это мы им платим, а не наоборот.

Макс первым нарушает тишину:

— Ну и как тебе живется с тещей?

— Как в музее, — отвечаю медленно. — Чисто, стерильно и с непроходящим ощущением, что за тобой кто-то наблюдает.

Он фыркает.

— Только твой музей еще и разговаривает?

Я качаю головой, усмехаюсь, но устало.

— Она редко говорит. Но смотрит так… будто что-то имеет сказать. Постоянно. Я будто под микроскопом. А каждое мое движение и слово будут использованы против меня. Иногда думаю: лучше бы она орала, но когда в следующий момент она что-нибудь выдает эдакое, я жалею, что так думал. Нет, пусть лучше молчит. Нотации свои пусть дочери читает. Я уже большой мальчик.

— А по поводу чего нотации? — Каримов выглядит искренне заинтересованным.

— Да разве нужен повод? — пожимаю плечами. — В основном про дочек, конечно, но и за другое перепадает. В выходные на дачу свою нас потащила, девчонок подговорив, и к садово-огородным делам припахала. Мало того, что загрузила не по-детски, так ей еще и все не нравилось! Руки мои, видите ли, не из того места, — чувствую, что кипячусь, и машу рукой: — Да хрен с ней… Не хочу.

— Мощно, — кивает Макс. — И ты все это терпишь?

— А что мне остается? — развожу руками. — Дочки ее любят. Она — бабушка. И я не могу выгнать женщину, которая приехала помочь, и реально помогает. Хоть иногда хочется ее… слегка отрегулировать.

— А почему она вообще с тобой живет? В смысле…

— Она не знает, — отвечаю, перебивая — нетрудно догадаться, что именно его удивляет.

— Чего не знает? — не понимает Карим.

— Ничего не знает, — обрываю, чувствуя поднимающееся раздражение. — Марьяна не сказала, а я не нанимался брать весь удар на себя. И давай закроем тему — мне тещи дома достаточно, чтобы сюда еще ее тащить. Дай хоть сегодня побыть свободным.

Он ничего не говорит, молча наполняет нам бокалы, но его усмешка более чем красноречива — свобода моя продлится недолго.

По дороге домой музыку не включаю. После разговора с Максом нервы будто обнажены, и любые внешние звуки только раздражают. Эти его ухмылки и вопросики с подвохом — вроде, все по-дружески, без откровенной насмешки, но ощущение паршивое.

«А Лолита с тобой живет?..» Сам же выгнал ее. А теперь изображает заботу. Молодец, папаша…

Но подумав так, одергиваю себя — я, что ли, лучше?..

Я, кстати, так и не спросил у него за Лолиту. А надо бы. Не нравятся мне эти его мутные телодвижения в нашу сторону. Если он против нас, пусть прямо об этом скажет.

«Или замолчит навсегда», всплывает неожиданно в голове, вызывая усмешку.

В квартире темно. Даже свет в прихожей выключен, только из-под двери детской тонкой полоской льется приглушенный свет ночника. Я автоматически тянусь к выключателю, но передумываю — тишина и полумрак сейчас как бальзам.

Раздевшись, прохожу сразу на кухню — очень хочется что-нибудь сожрать. Надеялся проскользнуть незамеченным, но не успеваю сделать и пары шагов к холодильнику, как слышу неласковый голос за спиной:

— Если ты решил задержаться до ночи, мог хотя бы позвонить.

Медленно разворачиваюсь. Галина Сергеевна стоит в дверном проеме с руками, скрещенными на груди, и постным выражением лица. Скорее, уставшим и разочарованным — снова, — чем разгневанным. Но от этого мне нихрена не легче.

Не отвечаю на ее выпад — не в настроении отчитываться за каждый шаг.

— Мы договорились, что сегодня я сама заберу девочек, Гордей, но это вовсе не повод…

— Я задержался на работе, — перебиваю ее, пока она не разошлась и окончательно не вынесла мне мозг. — У меня был важный разговор с партнером. Немного засиделись.

— Можно же предупредить, — для нее это не аргумент.

И ничто не аргумент.

— Девочки тебя ждали. Наташа не ложилась, пока не стала засыпать, сидя. Еле утыркала ее. Ариша вообще думала, что с тобой что-то случилось, — говорит без давления, но каждое слово как серпом по яйцам.

Коротко выдыхаю, гася поднимающееся раздражение.

— Извините. Не подумал, — признаю, чувствуя, как тяжелеет дыхание. — Спасибо, что присмотрели.

Она будто и не слышит.

— А утром ты их будешь собирать? Или снова я?

— Я соберу, — выдыхаю и машинально тру шею.

Хочется лечь. Просто лечь. И чтобы никто не трогал. Ни голосом, ни взглядом, ни интонацией.

Но она не отстает:

— Понимаю, что тебе хочется свободы. Хочется расслабиться, побыть одному. Все это понятно. Но, Гордей, ты не один. У тебя двое детей. И они маленькие. Ты должен быть ответственным. Думать не только о себе.

Я стискиваю челюсти, чтобы не нагрубить ей. Только о себе?! Это я-то думаю только о себе? Может, ей следует с этой лекцией выступать перед дочерью, а не передо мной? Я на все ее спектакли достаточно насмотрелся. Хватит.

Молча снимаюсь с места и иду к выходу, пытаясь пройти мимо нее.

Невежливо? Насрать. Если открою рот, скажу что-нибудь еще менее вежливое.

— На выходные ничего не планируй, — роняет она, когда я оказываюсь рядом. — Если погода не подведет, снова поедем на дачу. Девочкам там нравится, и у меня еще куча дел по огороду.

— На дачу?! — я резко поднимаю голову, смотрю на нее, не мигая.

И чувствую, как внутри все сжимается. С металлическим хрустом. Как треск металла, который долго сгибали и гнули, и он в конце концов не выдержал — сломался…

— Ни на какую дачу я не поеду, — чеканю я, не повышая голос, но он звенит и так.

— В смысле? — она поднимает брови. — Мы же…

— Мы? Кто это «мы», Галина Сергеевна?

Она моргает, чуть отстраняется от меня — не испуганно, но настороженно. Как от безумного.