— Ну... я, ты, девочки. Кто еще нужен?

— Да не «мы»! — срываюсь. — Нет никакого «мы», поймите! Не надо включать меня в ваши семейные поездки, списки и прочие дела вашей семьи! Потому что я — больше не ее часть!

Она замирает, окаменев. А взгляд моментально леденеет.

— Что это значит?

— То, что давно пора было сказать. Мы с Марьяной разводимся, Галина Сергеевна. Все. Вы больше мне не родня. Поэтому я вам ничего не должен! Вы ничем не обязаны мне, я — вам.

— Разводитесь? Почему…?

— Потому что у меня другая женщина. И я буду жить с ней, а…

Осекаюсь. Только выплюнув это ей в лицо, я вдруг понимаю, что она спросила вовсе не это. Она, очевидно, хотела знать, почему мы ей раньше не сказали — я или Марьяна, — но уже поздно. Я проболтался о причине развода.

Ну да пофиг, жалеть не буду. Пусть знает.

— Гордей, ты…

— Нет! — перебиваю. — Хватит! Я понимаю, что вы приехали и остались ради девочек — спасибо за это. Правда. Но не надо больше устраивать мне тотальный контроль! Мне не нужны ни ваши оценки, ни нотации. Я взрослый мужик! И не надо каждый мой шаг сравнивать с Марьяной. Или обсуждать, как я справляюсь, или не справляюсь. Я делаю, что могу!

Пауза. Слишком долгая. Наконец она понимающе кивает.

— То есть, ты хочешь, чтобы я ушла?

— Я хочу, чтобы вы перестали вести себя так, будто имеете право указывать мне. А остаться или уйти — решайте сами.

Я наконец выхожу из кухни и иду к себе, оставляя ее саму принимать решение.

Я ее не выгоняю, но и терпеть домашний терроризм больше не стану.

Если это был чей-то хитрый план, пусть придумают новый.

Марьяна

Утро начинается неожиданно.

Я только натягиваю на себя хлопковую футболку и джинсы-бойфренды — мой «домашний» отельный комплект — и собираюсь спуститься в ресторан на завтрак, когда телефон на столе вздрагивает и заливается входящим вызовом. Увидев на экране «мама», напрягаюсь всем телом. Инстинкты — или это интуиция — подсказывают, что это не простой звонок.

Мама не звонит узнать, как у меня дела. Больше не звонит, с тех пор, как я выздоровела и вновь вышла на работу.

— Доброе утро, мам, — стараюсь звучать непринужденно, но получается все равно натянуто и неестественно.

— У кого как, — отвечает она мне сухим, обжигающе ледяным тоном, в котором ни капли обычного тепла, ни единой знакомой нотки.

Я понимаю — интуиция меня не обманула, хотя я никогда на нее особо не рассчитывала. В истории с продолжительной изменой Гордея она мне никак не помогла не оказаться обманутой дурой…

— Мам, что-то случилось? — спрашиваю, забывая дышать.

В голове вспыхивают сразу несколько разных, невероятных версий, но ни одна не оказывается правильной. Я не угадываю.

— Случилось, — подтверждает она все так же сухо. — Но уже давно. Ты когда собиралась рассказать мне, что разводишься с мужем?

Я застываю посреди номера.

Меня накрывает волной жгучего стыда, ошпаривает, как кипятком, и я моментально краснею. Лицо горит, щеки подрагивают, и я прижимаю к ним свободную ладонь — чтобы остудить.

В голове назойливым молоточком стучит: «не успела». Не успела рассказать ей сама. Все собиралась, хотела, откладывала, и…

Дооткладывалась.

Я боялась ее реакции на мое признание, но сейчас стало даже хуже. Теперь я имею дело с ее реакцией на то, что она узнала все не от меня…

— Мама, я... - начинаю, но ком застревает в горле, и голос срывается на шепот. — Я хотела сказать тебе. Правда. Просто...

Слова звучат жалко даже для меня самой. И я полностью осознаю — все аргументы, которые я приводила самой себе раньше, сейчас не кажутся вескими. И я не могу повторить их ей.

Я должна была сказать. Сама. Сразу, как все узнала.

Но я поделилась со всеми — с Иркой, Яном, даже начальницей, — но не с ней.

— Как ты узнала? — спрашиваю первое, что приходит в голову.

— Гордей меня просветил.

Я прикрываю глаза в досаде — Гордей... Конечно. Не удержался. Или просто устал молчать.

Мама не дает мне времени на то, чтобы переварить эту новость:

— Он поведал не только о разводе, но и о том, что у него уже есть другая женщина!

Пока мама произносит свою фразу, ее голос идет по восходящей, и в конце буквально звенит, набатом, а после в трубке повисает давящая тишина. Я даже слышу, как в ушах стучит кровь.

— Это правда? — спрашивает она после продолжительной паузы, которую я так и не нарушаю.

— Да, мама, — признаю тихо. — Это правда.

— Эта… женщина появилась после того, как вырешили развестись. Или…

Она не договаривает, но и так понятно, что имеет в виду.

— Или, — шепчу я — голос изменяет мне.

И он тоже…

И вновь эта невыносимо тягостная тишина. Теперь маме нужно время, чтобы переварить информацию. Я слышу, как она вздыхает.

— И кто она? — спрашивает уже не таким безжалостным тоном.

Я не хочу отвечать. Не хочу, не хочу… Но и врать, и скрывать тоже больше не хочу. Если уж говорить правду, то всю.

— Это... - сглатываю, — это дочь его партнера, Каримова…

— Помощница? — перебив меня, резко спрашивает мама.

— Кто? — не сразу понимаю, о чем она.

— Та девчонка, что была с ним тут, когда я приехала. Он сказал, что она помогает ему, пока тебя нет. Как ее?.. Лолита!

На этой фразе меня снова окатывает кипятком стыда. Как я могла забыть, что мама застала их у нас дома… Практически с поличным, как и я…

Мама поверила лжи Гордея. Не зная всего, она не могла подумать о них плохо. Она верила в нас. А мы... Нет, я позволила этому случиться.

— Да, мама, — совладав с собой, выдыхаю наконец. — Это Лолита.

На том конце раздается протяжный тяжелый вздох, и комок в горле становится еще больше, еще колючей — мама сочувствует мне, и из-за этого я расклеиваюсь.

— Ну и дела... - произносит почти без эмоций.

Я, захлебываясь чувством вины, а теперь еще и жалостью к себе, все же нахожу в себе силы спросить:

— Мам... - голос дрожит. — Что ты собираешься делать?

Тишина в ответ такая долгая, что я начинаю думать, что связь оборвалась. Но потом она отвечает. Вновь ровным голосом, в котором слышится вызов:

— Ты мне скажи, Марьяна.

— Что сказать? — не понимаю.

— Что мне делать — остаться жить под одной крышей с мудаком, который изменил моей дочери и еще имеет наглость бросать мне это в лицо или громко хлопнуть дверью, оставив внучек с ним и его малолетней профурсеткой?!

Каждое ее слово — как игла в тело. Я физически ощущаю всю тяжесть поставленного перед ней выбора.

Остаться — это каждый день, каждую минуту наступать себе на горло, глотать обиду, глядя в лицо человеку, который предал твоего ребенка. Тем более теперь, когда Гордей вывалил на нее всю правду, с него станется и Лолиту снова в дом привести. Просто назло. Просто, чтобы показать, что он главный. И свободный.

А уехать — значит, оставить беззащитными тех, кто ей еще дороже меня… Ее любимых девочек. Пусть даже она и знает, что Гордей — не чудовище, и любит их.

От одной мысли у меня начинает кружиться голова. Я сжимаю пальцы в кулаки, чтобы не расклеиться окончательно.

— Нет, мама, — говорю глухо, но твердо. — Остаться с ним ты не можешь.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — в тон мне отвечает она. — Но и оставить девочек с ним я тоже не могу. Я заберу их, они будут жить со мной. И мне наплевать, что твой Гордей на этот счет думает.

Я хмыкаю — Гордей будет только рад скинуть с себя этот крест. Он бы никогда и не согласился остаться с ними, если бы я не поставила ему условие: справится с дочками — подпишу развод на его условиях, нет — останется с половиной от своих пяти процентов.

Он точно не будет возражать, если я это условие отменю.

Ради девочек.

И мне тут будет намного спокойнее. Потому что терпеть то, что мои девочки с Лолитой... уже нет никаких сил.