— Может он… — Ира закатывает глаза. — Сиди давай. У Марьянки и без тебя есть кому с ее грешным мужем разобраться.

— Это кто это у тебя есть? — заламывает брови старший брат.

Я качаю головой:

— Ира выдумывает. Никого у меня нет, — опускаю глаза в стол, чувствуя, как щеки заливает румянцем.

Это все же не совсем неправда. Но и не вполне правда. Все сложно, короче…

И он больше не давит. Ян всегда был понимающим.

— Короче, если надо, только свистни — я твоему недомуженьку мозги на место вправлю. Чтобы не корчил из себя отца года — поздно пить боржоми…

Я киваю только чтобы закрыть тему, зная, что не стану просить Яна или Дениса — его особенно — разбираться с Гордеем. Через суд будет надежнее.

— А как его нимфетка на все это смотрит? — внезапно спрашивает Ирина. — Ее, наверное, пучит от счастья, что ее любимый Гордей теперь разведун с прицепом?

Ян невольно улыбается фирменному юмору жены, и в другое время я бы тоже его оценила по достоинству, но сейчас не могу — слишком больная тема.

— Как она на это смотрит, волнует меня меньше всего, — отвечаю с искренним равнодушием — уж о ком, а о Лолите Каримовой я переживать не стану.

И думать о ней тоже.

Она достаточно попортила мне нервных клеток и, если настойчивость Гордея попьет крови у нее, уж точно не расстроюсь.

— А знаешь, что я думаю, Марьяна? — голос Иринки становится воинственным. — Что все, что ни делается — к лучшему. Если Гордею так уж приспичило поиграть в папочку — пусть. Соглашайся на его условия. Он заберет их раз, другой, третий, потом станет делать это все реже. Вот увидишь. И все будет, как ты хотела — они только твои.

— Ир, я не хочу делать это так. Не хочу воевать с ним через детей… — выдыхаю, и голос ломается сильнее, чем хотелось бы.

— К тому же, его предложение не только про брать девочек к себе, а про согласовывание ключевых вопросов в их жизни, — вставляет Ян. — А это уже серьезно.

— Да, — киваю, подтверждая, — он может не соглашаться на что-то из вредности или желания напакостить мне. Мне придется спрашивать его разрешения даже на то, чтобы переехать.

— Пятый лишний, — задумчиво изрекает Ирка.

— Почему пятый? — едва ли не хором удивляемся мы с Яном.

— Ну, ты же не будешь жить остаток жизни одна. А значит, вас снова станет четверо, и Гончаров — пятый лишний.

— Аминь, — заключает брат.

Я не была здесь с того самого дня, когда мой мир рухнул в одну секунду. Жизнь пошла трещинами, и, как тогда казалось, разлетелась на тысячи осколков, которые уже не собрать.

Но я смогла. Собрала и собралась.

Я не знала, что способна выжить после такого, однако сейчас то, что я чувствовала в тот день, уже не кажется таким катастрофичным — да, это было больно, невыносимо больно и страшно, как ампутация. Но ампутация не жизненно важных органов, а... чего-то вроде больного зуба. Причем молочного, после которого вырастет новый, более прочный и долговечный.

Да, я выжила, но все равно каждый шаг по этому знакомому до боли сервисному цеху отдается горечью в горле и на языке.

Низкий гул компрессора, запах масла и выхлопа, редкие крики механиков, стук инструмента — все так же, как всегда. Даже тот же скрип под ногами металлической лестницы. Когда-то я легко взбегала по ней наверх, теперь поднимаюсь медленно, сдерживая дрожь в коленях.

Все эти запахи активируют что-то такое во мне, что вновь делает меня слабой, но я сопротивляюсь. Не позволю воспоминаниям снова меня сломать.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, за стеклянной дверью вижу своего уже бывшего мужа сидящим за столом и что-то набирающим на ноутбуке. Не задерживаясь ни секунды, нажимаю на ручку, толкаю дверь и вхожу. Гордей замечает меня не сразу, а когда все же поднимает глаза, не выказывает удивления, лишь едва заметно напрягает челюсть.

— Марьяна? — голос его звучит ровно, почти по-деловому. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Я и не планировала сюда приходить, — признаю.

— Тогда зачем ты здесь? — следует логичный вопрос.

Я прохожу дальше и сажусь на стул с другой стороны его директорского стола.

— Поговорить, — произношу и удивляюсь собственному спокойствию.

В разговоре с братом и его женой я отвергла ее предложение попытаться еще раз достучаться до Гордея и решить наш вопрос мирным путем, но, поразмыслив, все же согласилась с тем, что это лучшее решение и глупо не попробовать.

Гончаров встает из-за стола и обходит его, чтобы остановиться передо мной. Я вижу, как он напряжен и закрыт.

— Если говорить ты собираешься про девочек, то зря пришла. Я уже все сказал и лично, и через адвоката. Ни о чем договариваться с тобой я не стану. Если вдруг ты не собираешься подписать версию соглашения, которое я предложил.

— Не собираюсь, — смотрю на него в упор.

— Тогда ты знаешь, где выход.

Он вновь обходит стол и, усевшись обратно в свое кресло, с равнодушным видом возвращается к своей работе. Он действительно закончил разговор.

Но не я.

— Гордей, — начинаю негромко, но уверенно, — твой адвокат наверняка объяснил тебе, что суд почти всегда на стороне матери. Даже при прочих равных. А при нашем «анамнезе» перевес однозначно не в твою пользу. Ты знаешь, что это так.

Он откидывается на спинку кресла, кивает почти незаметно, но не прерывает меня — ждет продолжения. И я продолжаю:

— Твоя интрижка с Лолитой, которая была для девочек едва ли не старшей сестрой. Потом ты забыл забрать их из сада и с продленки, — перечисляю его «подвиги». — И — особенно — приступ аллергии у Наташи, после которого она несколько дней пролежала в больнице. Это все не просто мои эмоции. Это твоя репутация как отца.

Я вижу, как его ноздри раздуваются от сдерживаемого дыхания. Пальцы на столе сжимаются в кулак, но он все еще молчит. Не возражает мне.

— Ни один судья в здравом уме не даст тебе права, о которых ты просишь. И договориться со мной — твой единственный шанс…

— Ты это обо мне так печешься? — перебивает он, вальяжно развалившись в кресле, но это показное — в голосе его больше нет спокойствия, в нем слышится глухая ярость. — Или все же сама не настолько уверена, раз пришла сюда и пытаешься отговорить меня от суда?

Ауч. Его вопрос почти в яблочко. Не то чтобы я не уверена, но всегда есть риск. Всегда.

Он смотрит тяжело, пронизывающе, но я выдерживаю его взгляд. И отвечаю честно.

— В суде я буду требовать минимального твоего участия в их жизни, тогда как сейчас готова идти на компромисс.

— С чего такая щедрость? — усмехается недоверчиво.

— Это не ради тебя, Гордей. Просто они и твои дети тоже и любят тебя, я не...

— Так не лишай меня моих прав! — резко перебивает он и наклоняется ко мне через стол. — Не разрушай то, что сама же и создала, оставив меня с ними. Я не буду слушать твои условия и не пойду на них. Я хочу быть с ними — полноправно. Так же, как ты.

— Этого не будет, Гордей, — качаю головой. — Того, что ты просишь, я дать тебе не могу.

Он смотрит устало, без прежней агрессии.

— Тогда увидимся в суде, Марьяна.

Ни ультиматума, ни угроз — просто констатация.

Глядя в его глаза, я окончательно осознаю — он настроен решительно и не отступит.

Я поднимаюсь со стула и двигаю к выходу:

— Увидимся.

Гордей

Сижу в машине напротив здания суда и в сотый раз просматриваю свежую подборку советов от адвоката. Раз за разом перечитываю одни и те же абзацы, хотя знаю их уже наизусть. И только когда отбрасываю телефон на соседнее сиденье, понимаю, что все это время стискивал его в руках с такой силой, что сейчас с трудом разгибаю пальцы — они закостенели в одном положении.

Встряхиваю кистью и несколько раз сжимаю и разжимаю одеревеневшие пальцы в кулак, чтобы вернуть им прежнюю гибкость. Нужно что-то делать со своим напряжением — мне нельзя показаться в зале таким взведенным.