— Где ты сегодня был? — спрашивает мама.

Мне приходится задуматься.

— Дома. Я устал, поэтому долго спал.

Прошлой ночью я почти не спал. Просто лежал и смотрел в потолок, стараясь не думать о выезде, о том, как застыл на месте, как подвел всех.

Вырубился я только где-то около трех ночи, а проснулся в час дня.

— Милый, почему ты не пришел ко мне раньше?

— Все было нормально, — бормочу я.

Мы оба знаем, что это ложь.

Весь день словно прошел в тумане. Я ничего не мог заставить себя сделать. Еле-еле почистил клетку Харви и вообще не понимаю, куда делись все часы.

А потом внезапно стало семь, и я понял, что мне надо куда-то ехать, но не мог вспомнить куда.

Я просто больше не мог смотреть на четыре стены собственного дома, поэтому оказался в первом месте, которое пришло мне в голову.

— Оскар, — твердо говорит она. — Так дальше продолжаться не может. Тебе нужно поговорить со мной. Или хоть с кем-нибудь. После смерти Мака ты сам не свой.

Я вздрагиваю, когда она произносит его имя.

— И это понятно. Но ты не можешь просто запирать все внутри.

— Я не запираю.

— Запираешь.

— Я справлюсь. Мне просто нужно разобраться с работой, и все наладится.

— Да? И как успехи?

— Нормально.

Я знаю, что веду себя как капризный подросток, но не хочу в это лезть.

— Я почти ничего от тебя не слышу с тех пор, как ты стал капитаном, а теперь ты еще и не приходишь на встречу со своей девушкой?

Живот скручивает от вины.

Я провожу ладонью по бороде и вдавливаю пальцы в кожу так сильно, что становится больно.

— Может, мне поехать.

Еще только половина восьмого. Я могу успеть к ним. Хорошо хоть Фрея с Люси.

— С ней все нормально. Она ужинает с подругой.

— Все равно надо позвонить.

— Все в порядке. К тому же я дала ресторану данные твоей карты. Счет оплачиваешь ты.

Я усмехаюсь и вдруг понимаю, что впервые за несколько дней смеюсь.

— Технически это, кажется, мошенничество.

Она пожимает плечами с довольным выражением лица.

— Считай это частью твоих извинений.

— Я извинюсь как следует, — бормочу я.

Если понадобится, встану перед ней на колени и буду молить о прощении.

— Думаю, она просто хочет, чтобы ты с ней разговаривал.

— Я с ней разговариваю, — выпаливаю автоматически.

— Правда? Рассказываешь, что тебя мучает? Говоришь, когда тебе больно? Ты вечно пытаешься решать чужие проблемы, всегда готов прийти всем на помощь. А ей ты позволяешь помогать тебе?

Она давит точно в больное место. Впрочем, мама всегда говорила мне все как есть.

— Я рассказал ей про папу, — вырывается у меня.

Мама выпрямляется, удивленная. Она годами видела, как старательно я избегаю этой темы.

— Правда?

Я киваю.

— Отвез ее на озеро.

— Ох, Оскар… — шепчет она, прикрывая рот ладонью.

— Прости, мне не стоило…

Я уже собираюсь сменить тему, не желая ее расстраивать, но она тянется ко мне и сжимает мои пальцы.

— Нет, все хорошо. Я хочу о нем говорить. Прости, если из-за меня ты думал, что нельзя.

— Я не хочу, чтобы тебе было грустно.

— Милый, — вздыхает она, — воспоминания о твоем папе никогда не сделают меня несчастной. Конечно, я скучаю по нему. Но я его люблю. И не хочу, чтобы мы его забывали.

— Я просто… — начинаю я, и голос срывается. — Я думал, ты не захочешь говорить о нем… со мной.

— Что? — Она резко отстраняется. — Почему?

Я зажмуриваюсь и с трудом выдавливаю слова, которые преследуют меня уже три года.

— Потому что это была моя вина.

У нее вырывается сдавленный звук.

А потом долгое время я слышу только тихое гудение посудомоечной машины из кухни за открытой дверью.

Я не могу на нее посмотреть.

Не могу открыть глаза и увидеть осуждение, которое наверняка там будет.

— Оскар.

Я слышу, как она двигается, и чувствую, как диван прогибается рядом, когда мама садится. Я по-прежнему не поднимаю головы, не готовый услышать то, что она собирается сказать.

— Оскар, посмотри на меня.

Я качаю головой.

— Посмотри на меня.

Она берет меня за щеку и поворачивает лицо к себе. Я приоткрываю глаза и наконец встречаюсь с ней взглядом.

— Почему ты вообще мог так подумать?

Ее взгляд мягкий, совсем не злой, как я ожидал. По щекам катятся слезы, и у меня сжимается сердце.

— Потому что я не смог ему помочь, — хрипло отвечаю я. — Я был рядом и ничего не смог сделать. Просто смотрел, как он умирает.

— Ох, родной мой.

Она притягивает меня к груди, и я утыкаюсь лицом ей в ключицу.

И плотину наконец прорывает.

Я плачу у нее на руках так же, как плакал в детстве.

— Прости, мам, — всхлипываю я, пока она медленно гладит меня по спине сверху вниз.

— Тебе не за что просить прощения.

Она тоже плачет, ее слезы падают мне на волосы.

— Совсем не за что, слышишь меня?

Она продолжает шептать что-то успокаивающее, прижавшись губами к моей макушке, а я наконец выпускаю наружу все, что так долго держал в себе.

Я не хотел взваливать это на нее. Не тогда, когда она и без того переживала собственное горе. Проще было затолкать все поглубже и делать вид, будто со мной все нормально.

— Перед этим я столько работал, меня почти никогда не было рядом. А вдруг я мог что-то предотвратить?

— Никто не мог ничего предотвратить. Врачи нам это сказали.

Я чувствую, как ткань ее футболки становится влажной под моей щекой.

— А если они ошибались?

— Оскар, это не твоя вина, — твердо говорит она, хотя голос дрожит. — Ничего из случившегося не было твоей виной. Ни тогда, ни сейчас. Так вот в чем дело? Ты думаешь, что виноват в том, что случилось с Маком?

Я киваю, чувствуя, как сдавливает грудь.

Что бы я ни говорил Райану, я не могу избавиться от ощущения, что должен был сделать больше. Должен был успеть оттащить Мака. Должен был сам пойти первым.

— Мне кажется, на его месте должен был быть я, — хриплю я.

Она еще крепче прижимает меня к себе.

— Даже не смей такое говорить.

— Но у него Берди.

— И что? У тебя тоже есть семья.

— Это несправедливо.

— Здесь вообще нет ничего справедливого. Это трагедия. Но ты никак не мог ее предотвратить.

— Но если…

— Нет, — перебивает она меня. — Ты должен меня послушать. Как думаешь, Мак хотел бы, чтобы ты сводил себя с ума из-за этого?

Я ничего не отвечаю, и мое молчание говорит за меня.

— Мне кажется, я его подводжу.

— Конечно, нет.

— Я застыл, — признаюсь я.

— Когда?

— Вчера ночью нас вызвали на пожар в сарае, и я просто… просто отключился. Дженне пришлось взять все на себя.

— Ох, милый, — тихо произносит она. — Это совершенно понятно.

— Такого не должно происходить. Я обязан быть сильным. Я пытаюсь сохранить то, что оставил после себя Мак.

— Оскар, наследие Мака живет в каждом человеке из вашей команды. Ты не обязан тащить его на себе один.

— Он верил в меня. Если я не справляюсь, значит, он ошибался.

Мак всегда хотел, чтобы я стал капитаном. Он считал, что я готов.

И если окажется, что это не так, то в чем еще он ошибался?

— То, что тебе нужно больше времени, не означает, что Мак ошибался. Он верил в тебя, потому что видел, какой ты на самом деле.

— Мне кажется, я тону.

Я не хотел произносить это вслух. Будто пока молчу, это неправда.

Но, кажется, я не справляюсь.

Бумаги, совещания, руководство командой — все это слишком.

— Тогда, может быть, тебе стоит отпустить.

— Отпустить что?

— Ты только что потерял лучшего друга. И это всколыхнуло все, что связано с твоим отцом. Нет ничего постыдного в том, чтобы признать: тебе нужно больше времени, чтобы со всем этим справиться.

— Но тогда кто…

— Неважно. Это не твоя проблема.

Я открываю рот, собираясь возразить, но она уже понимает, что я хочу сказать.