— Я слышала, если я хочу узнать, во сколько начнется конкурс котов, спрашивать нужно именно тебя?

Берди молча кивает.

— Фух, хорошо. — Фрея с преувеличенным облегчением выдыхает. — Я так переживала, что опоздаю!

— Они еще не пришли, — бормочет Берди.

— Правда?

— Их выстраивают вон там, а я выбираю.

Ее маленькая ладошка наконец разжимает ткань моей рубашки, за которую она цеплялась, и указывает в угол помещения, где Мак как раз раскатывает красную дорожку.

— И держу пари, ты выбираешь лучше всех, — улыбается Фрея.

Черт. Когда она улыбается вот так, в полную силу, этой улыбкой можно человека с ног сбить.

— Ага, — отвечает Берди.

Я чувствую, как она улыбается мне в плечо. Потом начинает ерзать, и я ставлю ее на пол.

— Я пойду за тортиком.

Я хмурюсь.

— По-моему, ты уже ела торт, Берд.

Она закатывает глаза так, будто ей тринадцать, а не три.

— Ага, клубничный. Я хочу шоколадный.

Я смеюсь.

— Ладно, мелкая. Если тебя стошнит, это уже проблема твоего папы.

— Меня не стошнит.

— Ну, раз ты так говоришь.

— Я так и говорю.

Она кивает, а потом требовательно протягивает руку. Когда я не реагирую, тяжело вздыхает и запрокидывает голову.

— А мой топор?

— Точно никому пальцы не отрубишь?

— Он не острый, глупый.

— А, ну да, моя ошибка. — Я ухмыляюсь, доставая игрушку из-за пояса. — Только осторожнее. И хватит размахивать им, как разбойница.

— А кто такая раз-бой-ни-ца?

— Иди спроси у папы.

Я машу ей вслед, когда она снова срывается с места, высоко подняв топор.

Поворачиваюсь к Фрее и сразу замечаю, как напряжены ее плечи, как взгляд мечется по помещению.

— Ты в порядке?

— Конечно. — Она натягивает улыбку, но уже не ту, что была раньше. — Просто тут всего очень много, понимаешь?

— Ага, бывает шумновато.

— Но здорово. Людям весело.

Не знаю, что обо мне говорит тот факт, что ее одобрение сейчас значит для меня едва ли не больше, чем чье-либо еще, но вряд ли что-то хорошее.

— Да, точно. Эм… все постарались.

Фрея заправляет прядь волос за ухо, и я вдруг ловлю себя на мысли, каково было бы ощутить их под пальцами.

К счастью, прежде чем я успеваю поддаться внезапному порыву, с другого конца помещения меня окликает Мак.

— Черт, извини.

Я быстро сжимаю локоть Фреи. Под моей ладонью она тут же напрягается, и я мгновенно отпускаю ее.

Черт. Надо было помнить, что она не любит прикосновений.

— Мне надо идти, — торопливо говорю я. — Потом тебя найду. Но я правда очень рад, что ты пришла.

И ухожу прежде, чем она успевает ответить.

— Все нормально. Просто сосчитай до трех и вперед! — кричу я мальчишке, который стоит наверху пожарного шеста и кусает нижнюю губу, глядя вниз.

Внизу лежит большой страховочный мат, а я стою рядом, готовый его поймать, но вся уверенность, которой он был полон на земле, исчезла, стоило оказаться наверху и понять, что теперь действительно придется прыгать.

— Тут высоковато, — бормочет он.

— Знаю, дружище, но ты очень смелый. И я прямо здесь, поймаю тебя.

— Обещаешь?

— Конечно.

Я протягиваю руки. Он неуверенно хватается за шест сначала одной рукой, потом второй. Прямо вижу, как у него в голове крутятся шестеренки, когда он медленно вытягивает вперед ногу.

— У тебя получится, — подбадриваю я.

В конце концов он решается и прыгает, восторженно вопя, пока съезжает вниз. Я придерживаю его, когда он приземляется на мат, и улыбаюсь его сияющим глазам и раскрасневшимся щекам.

— Я сделал это!

— Ты был великолепен.

Я даю ему пять.

— Я тобой горжусь.

В груди разливается тепло, когда он крепко обхватывает меня маленькими руками.

— Спасибо, Оскар.

— Всегда пожалуйста.

Он убегает обратно к улыбающейся женщине. Она беззвучно произносит «спасибо» поверх его головы, а я отмахиваюсь и поворачиваюсь к следующему ребенку, который хочет попробовать.

Когда кажется, что все дети наконец выдохлись, я возвращаюсь в главный зал, высматривая знакомое пальто.

Она еще здесь?

Может, ей стало скучно и она ушла после того, как я снова ее бросил?

Наконец замечаю ее возле одной из машин — она листает что-то в телефоне.

А где Бекка?

Не думаю, что она оставила бы Фрею одну, но, может, ей пришлось вернуться в кафе.

Перед Фреей проходит маленький мальчик, и Райан помогает ему забраться на водительское сиденье пожарной машины. Его мама быстро делает снимок, после чего Райан начинает показывать мальчишке разные кнопки и приборы. Тот визжит от восторга, когда загораются и гаснут огни, а я замечаю, как Фрея едва заметно вздрагивает.

Когда начинают мигать синие маячки, она отступает подальше.

Я только направляюсь к ней, когда мальчик нажимает кнопку сирены.

Помещение разрывает оглушительный вой.

Я про себя проклинаю Райана — ему ясно сказали никому не позволять включать сирену, пока машина стоит в боксе. Красные вспышки крутятся по залу, резко выхватывая лица из полумрака. Люди зажимают уши, к грохоту добавляется ошарашенный смех.

Я снова смотрю на Фрею — и кровь стынет в жилах.

Она побледнела, глаза крепко зажмурены, будто ей больно. Подойдя ближе, я вижу, как ее колотит дрожь, которая усиливается с каждым новым завыванием сирены, и перехожу на бег.

Перед глазами вспыхивает воспоминание.

Отец, схватившийся за голову и согнувшийся пополам в лодке.

Я ускоряюсь.

С ней все хорошо?

Она заболела?

Паническое животное внутри моего мозга словно перехватывает управление и только орет:

Исправь. Исправь. Исправь.

Проходя мимо машины, я хлопаю Райана по плечу.

— Выруби это, чувак, — тихо говорю я, не желая устраивать сцену.

И продолжаю идти, пока не оказываюсь прямо перед Фреей. Она дышит часто, слишком часто, и я боюсь, что сейчас потеряет сознание.

— Фрея? Все хорошо. Ты в порядке.

Я стараюсь говорить мягко, и срабатывает профессиональная подготовка парамедика.

— Я сейчас выведу тебя отсюда. Я рядом.

Когда я осторожно разворачиваю ее, она чуть-чуть прислоняется ко мне, и я ненавижу себя за то, насколько сильно мне это нравится.

Дело не в тебе, придурок. Она бы, наверное, пошла с кем угодно, лишь бы ее отсюда увели.

Пока мы идем, я продолжаю что-то бормотать, надеясь, что мой голос ее успокаивает. Отвожу ее в медблок и усаживаю на кушетку. Все ее тело напряжено. Сирена наконец замолкает, и в наступившей тишине у меня звенит в ушах.

Черт. С Райаном у меня после этого будет отдельный разговор.

На всякий случай закрываю дверь, потом хватаю табурет на колесиках и медицинскую сумку, позволяя телу действовать на автомате. Если я слишком сосредоточусь на том, что Фрею до сих пор трясет, или на единственной слезе, скатившейся из уголка ее глаза, сам сорвусь. Без воя сирены я слышу тихий стон, вырывающийся у нее из груди, и, господи, она звучит как раненое животное.

Кусочки воспоминаний начинают складываться в единую картину.

То, как она не любит прикосновений. Как почти никогда не смотрит мне прямо в глаза.

Кажется, я знаю, что может помочь.

Я резко поворачиваюсь к ближайшему ящику и роюсь в нем, пока не нахожу защитные наушники. Возвращаюсь к ней, двигаясь осторожно.

— Я сейчас надену их на тебя, хорошо?

Беру ее за запястья и мягко отвожу руки от головы, чтобы надеть наушники. С одной стороны под них попадает прядь волос, и я тянусь, чтобы высвободить ее.

Я не зря задавался этим вопросом.

В руках ее волосы словно шелк. И теперь, когда я хоть раз их коснулся, хочется запустить в них пальцы и позволить им струиться по рукам, как воде.

Я отгоняю эту мысль.

Когда наушники оказываются на месте, а сирена больше не воет, дыхание Фреи постепенно выравнивается. Я остаюсь рядом. Мне сейчас больше нигде не нужно быть. Жду, пока она наконец не открывает глаза.