Вернувшемуся вместе с Сеньоритой в дом Родолфо барон даже не дал времени отдать ему ключи от сензалы. Даже донне Кандиде не удалось спросить дочь о ее состоянии. Без обиняков и полный самодовольства, барон объявил о своем решении:

— Несмотря на все твое ребячество, доктор Родолфо хочет сдержать данное слово. Ты выйдешь за него замуж!

— Я не моху утверждать... — начала было возражать Сеньорита. Но отец моментально прервал ее:

— Я не потерплю возражений! Я так решил, и так будет!

Так как с отцом разговаривать сейчас было бесполезно, Сеньорита обратилась к Родолфо:

— Отцу я не могу перечить, но я спрашиваю вас — хотите ли вы жениться на женщине, которая вас презирает?

— Сеньорита! — грозно возвысил голос барон.

— Оставьте ее, господин барон, — успокоил его Родолфо. — Я сдержу слово. Но должен сказать, что существует одно условие, при котором эта свадьба состоится.

— Условие? Вы не должны ставить никаких условий, доктор Родолфо. Девушка, которая позволяет себе спать вместе с неграми, не имеет права претендовать на что-либо!

— Речь идет не о Сеньорите, — сказал задумчиво Родолфо Фонтес.

Он наконец решился сделать важное заявление:

— Условие касается вас, господин барон. Прежде чем я узнаю, хочет ли Сеньорита, чтобы я был ее мужем, я бы хотел знать, примете ли вы меня как своего зятя. Я — полная противоположность всего, что вы во мне предполагаете. Я вас ввел в заблуждение.

Феррейра смотрел на Родолфо, открыв рот. А тот невозмутимо продолжал:

— Я убежденный республиканец и аболиционист! — заявил он с гордостью.

— Но... — хотел было ввернуть барон, однако Родолфо перекрыл голос барона своим громким баритоном:

— Я одобряю каждое слово и каждый поступок вашей дочери! Включая вчерашний, когда она захотела помешать избиению Жустиньо!

Казалось, мир перевернулся в представлении барона. Но еще более была поражена Сеньорита.

— Вы изволите шутить! — вырвалось у Феррейры. —

Доктор Фонтес, прошу вас, объясните хоть вы мне, что здесь происходит и почему ваш сын несет подобную чепуху?

Доктор Фонтес пожал плечами.

— По крайней мере, он честен, господин барон, и это впервые за то время, как он переступил порог этого дома...

— Итак, это означает, что он...

Снова Родолфо перебил барона:

— ...что вы ошибались в оценке моей личности, попавшись на внешних признаках консерватизма, которые я проявлял, чтобы вам понравиться. Потому что я очень сильно люблю вашу дочь еще с момента нашей первой встречи в поезде. Я полагаю, что это оправдывает мое поведение и манеры. — Он обратился к Сеньорите: — Сеньорита, я думаю, теперь вам не следует выходить замуж за меня, нелюбимого. Только, пожалуйста, не возвращайтесь в сензалу рабов! — пошутил Родолфо.

— Не могу поверить в то, что я только что услышал! Казалось, барон был как громом поражен.

— Но вам придется! — Родолфо Фонтес в прощальном поклоне склонился перед донной Кандидой: — Мое почтение! — И с гордо поднятой головой он покинул дом барона.

А тот в отчаянии бросился теперь к отцу Родолфо:

— Фонтес, надеюсь, у вас есть объяснение этому невероятному афронту?..

— Есть, господин барон, есть, — заверил доктор Фонтес с довольной улыбкой. Он давно ждал этого дня: — Сын вырос и стал походить на своего отца. Честь имею!..

Двери сензалы рабов все еще стояли настежь распахнутыми. Жустиньо и Фулженсио долго размышляли, не использовать ли им этот случай для побега. Жустиньо, которому, согласно распоряжению барона, еще предстояло выдержать не одно наказание кнутом жестокого Бруно, хотел незамедлительно удирать. Но его брат Фулженсио был другого мнения:

— Если мы убежим, от этого будут страдать другие, в том числе и Сеньорита! Ты — сын вождя! Что тебе эти удары? Ты должен с гордостью вынести их!

И негры отказались от побега. Бруно был не меньше их удивлен, найдя двери открытыми. Он тут же вычислил, кто допустил эту «рассеянность». И удивился еще больше, кода увидел, что в сензале еще оставались Жустиньо и Фулженсио...

Барон отменил свое приказание бить ежедневно Жустиньо, когда услышал, что тот не воспользовался столь благоприятной возможностью для бегства. Бруно было приказано брать его снова на работу на плантации, но не спускать с него глаз. Полковник Феррейра по-прежнему считал молодого, строптивого раба опасным.

Сеньорита была рада, что Жустиньо освободили от наказания, в то же время она ни на секунду не строила иллюзий в отношении причины неожиданной милости своего отца.

После долгих лет пребывания в тени противникам рабства в Араруне наконец удалось оповестить прогрессивно настроенную общественность о своих взглядах. Доктор Фонтес и его сын Родолфо порвали с бароном. Адвокат взял на себя роль, которую ему уже давно уготовила судьба, — предводителя прогрессивных сил.

Однажды вечером в заведении Мануэла Тейшейры Родолфо Гарсия Фонтес объявил об основании в Араруне республиканской партии.

Поначалу жители Араруны реагировали сдержанно. Коутиньо за всем внимательно наблюдал и помалкивал, только помещик Мартиньо отстаивал свою консервативную идею и затеял спор с Родолфо, едва не окончившийся дракой.

Хотя барон уже был наслышан о Родолфо Фонтесе и его деяниях, он снова почувствовал себя обойденным и обманутым, когда Коутиньо рассказал ему о встрече в заведении Мануэла Тейшейры и о роли выступавшего там Родолфо. Покраснев до корней волос, барон в ярости прошептал:

— Я был чересчур снисходителен к этим людям. Они забыли, что я могу всех их уничтожить — всех! И я уничтожу семейство доктора Фонтеса!

Коутиньо-отец, не теряя времени, ловко использовал недовольство барона, чтобы расхвалить отточенное политическое чутье и прочие способности своего сына Жозе и в самых теплых выражениях обожания и почитания порекомендовать могущественнейшему человеку Араруны сыграть свадьбу их детей.

Тревоги владельцев плантаций и угодий в Араруне и ее окрестностях возрастали. Ни один из них не мог знал, сможет ли он на следующий день рассчитывать на работу своих рабов, не посетит ли его имение в очередную ночь Черный Всадник, чтобы перечеркнуть в один миг всю их жизнь. Под руководством Эвералдо землевладельцы посовещались и решили сделать барону предложение: выдать рабам свидетельства об освобождении и тем самым предупредить их будущие попытки к бегству.

Их замысел, однако, натолкнулся на жесткое сопротивление. Барон назвал их трусами и нерешительными людьми, ибо речь в конечном счете шла не об удовлетворении чаяний каких-то черномазых, а о защите права и порядка. Феррейра строго-настрого запретил освобождать кого-либо из рабов в Араруне. Помещики были озадачены. Они надеялись на простой выход из создавшегося положения, так как опасались, что на их имения очень скоро нападут восставшие рабы из Куиломбо, тайного прибежища невольников, чтобы освободить своих братьев по несчастью.

В то время как Родолфо силой слова боролся против барона и его козней среди граждан Араруны, отец его решил от слов перейти к конкретным поступкам — он носился с идеей купить для своего сына имение в Сете-Кедас, которое выставила на продажу вдова Медейро. Медейро, узнав о бегстве своих рабов, покончил жизнь самоубийством. Его вдове было не под силу вести хозяйство одной. Фонтес хорошо знал, что барон еще несколько лет назад присмотрел ее большой земельный участок, но не намерен был отступать. «С сегодняшнего дня в Араруне началась война!» — заявил он воинствующе, как никогда прежде.

— Я люблю тебя так же, как в те дни. Или даже больше! — Под напором нахлынувших чувств Сеньорита хотела упасть в объятия Джимаса, когда они снова тайно встретились на фазенде. Но хотя укромное местечко, расположенное за домашним садом, предоставляло обоим прекрасные возможности поговорить друг с другом, чувствовалось, что Джимаса что-то гнетет.