Отец и сын вели мужской разговор.

— Я действительно немного устал от одной работы. Правда, у меня отличная клиентура.— Гора необработанных документов на письменном столе доктора Фонтеса выразительно подтверждала его слова.

— ...Клиентура, которую ты заслуживаешь, потому что являешься лучшим адвокатом в этом краю! — Родолфо искренне восхищался отцом и был очень рад предстоящей совместной с ним работе.

— Оставим комплименты, — рассмеялся доктор Фонтес, — и давай поговорим откровенно.

Однако, казалось, именно эта откровенность стоила ему головной боли. Он надолго замолчал, словно взвешивая собственные слова. Родолфо с нетерпением ждал прямых, без обиняков, обращений к нему отца, так как неестественное прерывание разговора придавало каждой фразе, которые должны были последовать, чересчур большое значение.

— Сын мой, я хочу, чтобы ты меня правильно понял...— Доктор Фонтес откашлялся.— Здесь, в Араруне, нужно поступать крайне осторожно.— Родолфо едва не рассмеялся, настолько курьезной показалась ему эта фраза, сказанная довольно миролюбивым тоном, однако решительный вид отца отчетливо говорил о том, что речь пойдет о вещах серьезных.— Давай забудем о республиканской партии!

Ах, вот в чем дело! Теперь все прояснилось.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.— Родолфо хотел, чтобы отец пояснил свою мысль.

— В этих местах есть только одна партия и один политический вождь — барон Араруны, полковник Феррейра.

Родолфо знал о том высоком уважении, какое питал отец к барону. Отец барона был основателем города Араруна. Ценой больших лишений и самопожертвования он и его люди сделали этот край плодоносным, и барон, его законный наследник, открыл семейству доктора Фонтеса дверь к благосостоянию. Именно барон был тем человеком, который сделал отца Родолфо адвокатом по вопросам землевладения, когда он прибыл по окончании учебы в Араруну. Ему и только ему обязано семейство Фонтес своим благополучием.

— От своего отца барон унаследовал не только великодушное сердце, но и твердую руку,— продолжал доктор Фонтес.

— Вы имеете в виду тех, — Родолфо заметил, сколь неприятна для его отца была эта тема,— кто действует против интересов барона...

Доктор Фонтес прервал сына на полуслове, словно хотел помешать ему открыть нежелательную правду. На лбу его выступили капельки пота.

— Я хочу сказать, что барон Араруны является убежденным консерватором и имеет на то немало веских причин.

— Понимаю,— сухо ответил Родолфо. Доктор Фонтес облегченно вздохнул. Ему было приятно иметь дело со все понимающим сыном.

— Вы, наверное, слышали об убытках, которые я понес в столице из-за своих политических убеждений,— продолжал Родолфо.— В основном именно поэтому я решил закрыть свою контору и вернуться домой.

Оба помолчали некоторое время. Родолфо напряженно думал. Что это было — чувство благодарности к барону, проявление здравого смысла или заботы о процветании конторы, вынудившие сделать отца такие признания, или за этим скрывались истинные убеждения?

— Значит ли это,— продолжил разговор Родолфо,— что я должен воспринимать вас как консерватора?

— Именно так! — ответил доктор Фонтес.— Я хочу сохранить свою клиентуру и быть уверенным в своих доходах. Политикой я не интересуюсь.

— Так,— заметил Родолфо скорее про себя и с налетом разочарования в голосе,— мне кажется, вы действительно переработали...

— Не понимаю...— Доктор Фонтес не уловил мысль сына. Он был явно сбит с толку.

— Я принимаю ваши условия,— сказал наконец Родолфо немного повышенным тоном, чтобы сгладить впечатление от последних своих слов.— В интересах нашей семьи я отказываюсь от своих прежних убеждений. Мы договорились?

Мужчины пожали друг другу руки.

На этом неприятная часть разговора была окончена. Теперь Родолфо чувствовал, что наступил момент, когда можно доверить отцу тайну.

— Я тем более иду навстречу вашим желаниям,— сказал он откровенно,— что в поезде я познакомился с дочерью барона. Как республиканец я бы не имел у нее даже сотую часть шанса.

Они рассмеялись.

— Я завоюю дружбу барона, как завоевал дружбу своего отца, не будь я Родолфо Гарсия Фонтес!..

— Рикардо, сын крестного, был здесь! — сообщила Анна, дочь владельца лавки и виноторговца Мануэла Тейшейры своему отцу. Как обычно, в полдень она зашла в лавку, граничившую с залом питейного заведения, чтобы между полок, прогибавшихся под тяжестью провианта, рулонов материи и бутылок с ромом, перекинуться с отцом парой слов о последних новостях.— Но он не видел моего лица, скрытого под вуалью.

Никто, кроме ее матери, донны Нины, и ее отца никогда не видел лица Анны Тейшейры с той поры, как она повзрослела. Так поступать ее вынуждало клятвенное обещание. Донна Нина поклялась, перед образом Святой Риты, что ее дочь будет носить вуаль до той поры, пока не получит согласия Родолфо Фонтеса, своего жениха, на брак. В противном случае, поклялась мать, дочь ее будет послана в монастырь. Причина такого клятвенного обещания лежала в глубокой старине: доктор Фонтес выручил Мануэла Тейшейру в безвыходной ситуации и даже больше — спас его от тюрьмы. По этой причине Мануэл и донна Нина решили приберечь Анну для Родолфо, старшего сына доктора Фонтеса...

Интерес Родолфо Фонтеса к Сеньорите шел вразрез с соглашением, принятым давным-давно семействами Мануэла Тейшейры и доктора Фонтеса. Таким образом, известие о прибытии в город молодого Фонтеса пробудило и у противоположной стороны большие надежды и ожидания.

— Он здесь, дитя мое! Твой отец видел, как он приехал! — сообщила донна Нина Тейшейра своей дочери, занятой работой во дворе родительского дома и скрывавшей свое лицо даже сейчас. — На этот раз он останется!

— Он все еще так же красив! — Вуаль надежно скрывала, что Анна рдела румянцем уже при одной мысли о Родолфо.

— Да. Ты будешь замужем за мужчиной-красавцем. Снимешь вуаль, и вы вместе пойдете к алтарю. Такой красивой свадьбы этот город еще никогда не видел! — Затем она поспешила добавить уже деловым тоном: — Твой отец экономит для этого каждый крузейро!

— Он не полюбит меня,— высказала опасение Анна.— Что будет, если я ему не понравлюсь?

— Он должен тебя полюбить,— кратко возразила донна Нина.— В конце концов, есть соглашение между его отцом и твоим.

— А если он не собирается его выполнять? Я не хочу в монахини, мама!

— Я обещала тебя либо ему, либо Святой Рите,— вздохнула донна Нина.— Если он тебя не возьмет, она наверняка примет тебя — как невесту Иисуса Христа...

— А Анна?

Доктор Фонтес и Родолфо все еще сидели в кабинете адвоката, увлеченные разговором.

— Какая Анна?

Адвокат не был уверен, действительно ли Родолфо все еще помнил о соглашении между двумя семьями, иди его память ослабла от непослушания.

— Только не говори, что ты забыл о ней! Ты помолвлен с ней! Ее отец хранил ее для тебя как реликвию...

— Да эта злосчастная история — неужели она имеет продолжение?! — Родолфо неожиданно сильно разволновался. Чего доброго, Анна действительно еще питала надежду стать его женой?..

— Во всяком случае, Мануэл Тейшейра твердо верит в наш уговор.— Доктор Фонтес нашел забавным испуг на лице сына.— Он откроет клетку и даст птичке улететь к тебе. Ни один мужчина с того дня не видел лица девушки. В благодарность за то, что я однажды вызволил его из тюрьмы, он берег ее для тебя как зеницу ока...

— Это верно.— В этот момент в комнату вошел Рикардо и подтвердил слова отца.— Это так, брат.

— Да вы что — серьезно?.. — пришел в бешенство Родолфо.

За время отсутствия Сеньориты жизнь рабов оставалась прежней. Попытки бегства участились, однако почти каждая из них кончалась тем, что их преследователь Лесной капитан доставлял беглецов обратно — живыми или мертвыми. Если рабы попадали на фазенду живыми, свою отчаянную попытку обрести свободу они искупали наказанием у столба. Но и за годы своего отсутствия Сеньорита не только сохранила чувство ненависти к этим несправедливостям, но и продолжала делать все возможное, чтобы облегчить положение несчастных. То, что в их судьбе ничего не изменилось к лучшему, она отчетливо осознала, когда однажды вместе с Себастьяном обходила территорию фазенды. В то ясное утро солнце, казалось, светило особенно ярко. Сеньорита после долгого отсутствия смотрела на место своих детских игр и забав совсем другими глазами. Некоторые картины прошлого оживали особенно зримо.