То, как обращались с рабами в тюрьме, отнюдь не способствовало улучшению их самочувствия. Всю дорогу из города в имение Бруно и охотник за рабами тащили рабов со связанными руками за своими лошадьми, так что те были беззащитны против укусов москитов. Босые, спотыкаясь на каждом шаху, они тащились по усеянной острыми камнями дороге, которой, казалось, не будет конца...

Изможденные и безразличные ко всему, беглецы сидели в углу сензалы, ожидая решения своей участи. Цепи с них сняли, поскольку бежать им было некуда. Повинуясь жесту барона, Бруно открыл дверь сензалы, и Феррейра вошел внутрь.

— Как далеко вы на этот раз продвинулись, Фулженсио?

Раб держался из последних сил, но его воля и желание обрести свободу любой ценой не были сломлены:

— Спросите охотника. Он же для вас поработал...

Барону не удалось сохранить душевное равновесие, хотя он и намеревался это сделать.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать?!

Фулженсио выпрямился, он бесстрашно смотрел барону прямо в глаза:

— Я свободный человек и говорю то, что считаю нужным.

— Свободный человек? — насмешливо протянул барон. — Кто это тебя сделал таковым, жалкий негр?

— Я сам, — отвечал бесстрашно Фулженсио. — Недолго уже осталось ждать, когда ни одного негра не останется в этом бараке. Тогда вам придется собственными руками рыться в земле, если захотите есть!

Феррейра был взбешен. Взгляд его упал на кнут в руках Бруно. Он вырвал его из рук надсмотрщика и угрожающе двинулся на Фулженсио.

— Посмотри на меня, собака! — Он замахнулся. — Смотри на меня!

С трудом Фулженсио повиновался приказу хозяина, которому только что так бесстрашно отвечал. И тут барон ударил изо всех сил. Словно нож полоснул по лицу раба, боль пронизала все тело. Он пытался руками защититься от дальнейших ударов, кровь стекала с левой щеки и со лба, даже в глазах Бруно, жестокого надсмотрщика, читался страх.

— Глаз... — вырвалось у него. — Барон выбил ему глаз. Он ослепил его!

Но барон все еще не унимался.

— Привяжите его к столбу, — прорычал он, — я хочу знать, кто дал ему лодку!

Ужасный удар барона пришелся по глазам Фулженсио. Почти потерявшего сознание раба Бруно и Онорио потащили к столбу...

— Да, но это все равно, как если бы я ослепил какую-нибудь скотину... — Большого угрызения совести из- за своего поступка барон не испытывал.

Бруно тоже больше заботила репутация хозяина, чем состояние Фулженсио.

— Если нужно, я скажу, что это я его так наказал, — услужливо предложил он.

— Нет, нет, ответственность за это несу я один, — твердо сказал барон.

Его представление о мужской чести подсказывало ему, что не следует перекладывать свою ответственность на

других. К тому же ему нечего было опасаться, ибо между ним и законом в Араруне существовала столь сильная связь, что, даже убив одного из рабов, он вряд ли серьезно пострадал бы. Закон в Араруне был на стороне сильнейшего, то есть полковника Феррейры.

Нельзя было утверждать, что случай с Фулженсио — в чем он тщетно пытался убедить себя — не затронул его. Барон сердился на собственную несдержанность, на ярость, приведшую в конечном счете к тяжелым последствиям: один из его самых полезных рабов стал непригоден к работе.

В это время Фулженсио лежал в сензале рабов. Аде- лайде и Жустиньо хлопотали над ним.

— Мои глаза, Жустиньо! Я больше не вижу!

— Успокойся, Фулженсио, успокойся. — Жустиньо пытался утешить его.

— Этот глаз уже неживой, Жустиньо, — сказала Аделайде тихим голосом, промывая раны Фулженсио, — и ничего с этим поделать нельзя.

— Да, брат Жустиньо, нам не повезло. Охотник за рабами искал совсем других беглецов, а не нас. Почему именно мы попались на его пути?

— В следующий раз я пойду с вами! — заверил Жустиньо. — Мы пойдем в Куиломбо, тайное убежище восставших рабов. А теперь поспи, брат

Измученный невыносимой болью и пытками, перенесенными у столба, Фулженсио заснул.

— Он уснул, Аделайде.

Чувство общности судьбы позволило Жустиньо положить руку на плечо красивой рабыни, все еще сидевшей с тазом и полотенце возле спящего Фулженсио. Он был застигнут врасплох, когда она тихо, но твердо дала ему отпор:

— Я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне, Жустиньо.

— Тише! — Он кивком головы указал на Фулженсио. — Сейчас не лучшее время спорить...

— Что ты за человек, Жустиньо! — прервала она его. — Твоего брата привязали к столбу и избили до смерти, а ты? Ты помалкиваешь!

Жустиньо помолчал, потом пристально посмотрел на Аделайде:

— Охотнее всего я убил бы барона! Но время еще придет, Аделайде, оно придет! Мы все убежим и присоединимся к другим рабам. И я такого натворю, что они будут раскаиваться в каждом ударе кнута!

— Твой отец — хороший человек, — заверила донна Кандида Сеньориту. Она возилась поздним вечером на кухне, кипятила воду и раскладывала стопкой чистые салфетки.

— Папаша Жозе умер у столба, Рафаэла и Марию дас Дорес он продал. Я никогда не забуду этого, мама, никогда! А теперь Фулженсио... — Слезы подступали к ее глазам. — Я отправляюсь в сензалу рабов, чтобы лечить раны Фулженсио. Никто меня не удержит!

— Нет, ради Бога, только не это! Твой отец...

— Я сказал тебе, чтобы ты не вмешивалась в мои дела с рабами! — Барон, который слышал последние слова дочери, вышел из соседней комнаты в кухню и загородил дорогу дочери, державшей в руках миску с водой. — Ты не пойдешь в сензалу рабов!

Сеньорита намеревалась возразить отцу, но барон неожиданно повернулся и молча вышел из кухни. Донна Кандида и Сеньорита застыли в молчании.

— Дитя мое, я тебя предупреждаю! — жалобно взмолилась донна Кандида — Ты не должна противоречить отцу, это неприлично.

— Но ведь то, что отец причиняет такие страдания этим людям, это вопиющее беззаконие. Он не имеет права так жестоко обращаться с ними, даже к животным он куда милосерднее! — Сеньорита поставила миску на стол и закрыла лицо руками. Теперь она дала волю слезам. Виржиния, занятая работой в дальнем углу кухни и слышавшая спор отца с дочерью, попыталась успокоить Сеньориту:

— У каждого в жизни своя судьба, а судьба негра — страдания. Так захотел Бог.

— Это неправда, Ба! — Сеньорите было особенно больно оттого, что ее старая няня так безразлично относится к судьбе своего народа, что она приняла сейчас сторону рабовладельцев. — Это ложь!

Донна Кандида, не в силах больше сдерживаться, сама была готова разрыдаться:

— Говори тише, дитя мое! Если отец услышит, он вернется, и будет еще хуже. Чему тебя научили в этой школе! — Ей казалось, что теперь самое время серьезно поговорить с дочерью, чтобы убедить ее в ложности такого поведения. — Ты уже не маленькая девочка, — продолжала она, немного успокоившись, — ты молодая женщина, юная госпожа!

Юная госпожа не могла понять мать. Слишком живы были в ее сердце события, свидетельницей которых ей пришлось стать. Перед глазами стояла картина мучений, принятых рабами от рук Бруно и Онорио. Хорошие манеры и ее социальное положение ничего не значили для нее в этот момент. Но ее мать невозмутимо продолжала:

— Ты должна подумать о замужестве. Твой отец считает, что доктор Фонтес и его сын приезжали с определенными намерениями, и он думает, что этот молодой человек — лучший из всех кандидатов.

Хотя после совместной поездки в поезде она прониклась симпатией к сыну адвоката, действительность быстро развеяла ее мечты. Взгляды Родолфо принадлежали ушедшей эпоже. Она слышала в его словах голос отца. А если не существовало взаимопонимания, не было созвучия сердец, то и общественное положение и внешность не играли никакой роли. Ее ответ матери звучал довольно резко:

— Достаточно, мама! Можешь не продолжать. Я хорошо знаю доктора Родолфо. Он сопровождал меня в обратной поездке, и я нахожу его отвратительным.