Слезы потекли по щекам донны Кандиды. Сеньорита не могла утешить ее. Слишком живо представляла она себе лица Рафаэла и Марии дас Дорес в момент их вынужденного отъезда, все еще вставала перед ней картина мучений папаши Жозе у штрафного столба. Здесь речь уже не шла ни о хороших манерах, ни о том, чтобы сделать выгодную партию. Сознание Сеньориты формировалось из глубины ее души и основывалось на живом и непосредственном опыте, приобретавшимся ею с раннего детства. Все это не оставляло ей другого выбора — даже если ей придется восстать против собственного отца.

Пожалуй, под впечатлением от случившегося с рабом Фулженсио и реакции на них дочери полковник Феррейра решил еще раз посетить доктора Фонтеса, чтобы усилить свое влияние на ход событий. Не могло быть и речи о том, чтобы его дочь и дальше придерживалась идей освобождения рабов. Как и прежде, он и на этот раз надеялся на сдерживающее влияние Родолфо, которого он в своих мечтах все явственнее видел в роли жениха своей дочери.

Однако в доме семьи доктора Фонтеса барон не встретил — вопреки своим ожиданиям — поддержки. Адвокат отговорился тем, что-де не знает ничего о встрече сторонников упразднения рабства в Араруне. Это насторожило барона. Он даже не посетовал бы на доктора Фонтеса, прими тот участие в такой встрече. Но теперь, когда доктор Фонтес отрицал свое присутствие на ней, ему уже казалось возможным, что адвокат замешан в делишках аболиционистов, так как Коутиньо высказал такое же подозрение.

Таким образом, разговор принял для обеих сторон не очень дружественный характер. Доктор Фонтес высказал мнение, что во встрече не было ничего предосудительного, барон, со своей стороны, пожаловался на непредсказуемые последствия освобождения рабов для владельцев поместий и экономики региона. Уже сегодня дети рабов рождаются свободными, а старики становятся бесполезными едоками — что произойдет, если после освобождения рабов землевладельцы останутся без рабочей силы?

В конце разговора полковник Феррейра объяснил вторую причину своего визита: Родолфо. Его самого и его взгляды барон оценивает все еще высоко, хотя сегодняшняя встреча заставила Феррейру поколебаться в оценке его отца...

— Все знают об этом странном соглашении между Мануэлом Тейшейрой и вами... Собственно говоря, насколько серьезно вы еще воспринимаете тот уговор?..

— То была глупость с моей стороны — Мануэл Тейшейра поймал меня на слове... но еще больше его жена! — Адвокату было явно неприятно вспоминать об этом.

— А ваш сын? — настаивал барон как ни в чем не бывало.

— Он никогда не воспринимал этот уговор всерьез, об этом не может быть и речи, скорее наоборот... Но это не значит...

Феррейра покровительственно улыбнулся.

— Я рад, что слышу это! — Он гордился своей риторической уловкой, благодаря которой удалось, ничего по сути не говоря, посвятить адвоката в возможность брака между их детьми.

— А ваша дочь? Какого она мнения? — вдруг спросил доктор Фонтес, до которого дошел смысл сказанного бароном.

— Если говорить откровенно, то мне было бы это по душе. Остальное за вами, друг Фонтес! — Барон многозначительно похлопал собеседника по плечу. — Я дал свое слово!

Доктор Фонтес онемел от неожиданности, тогда как для барона дело было решенным, ибо он тут же поднялся с кресла и направился к двери. Он не привык, чтобы кто-нибудь перечил ему. Доктор Фонтес был ему обязан, тогда что же могло помешать браку их детей?

Тем временем Родолфо внес сумятицу в душу отца заявлением, что навсегда уедет в Сан-Паулу, если соглашение с семьей Тейшейры о свадьбе между ним и Анной не будет объявлено расторгнутым. То, что эта угроза не будет нуждаться в исполнении, стало ясно Родолфо, когда его отец сообщил, что сокровенным желанием барона было заключение брака между Родолфо и его дочерью. Ему показалось более чем желательно, что именно сейчас его брат Рикардо начал проявлять нежные чувства к Анне. Родолфо послал своего брата в дом Тейшейры с письмом, в котором сообщал Анне, почему между ним, Родолфо, и ею не может быть близких отношений. В связи с этим поручением мечтатель Рикардо загорелся страстным желанием...

Анна ломала голову над вопросом, не сможет ли она привлечь к себе внимание Родолфо тем, что откроет свое лицо. Кроме того, она опасалась, что придется отправляться в монастырь, ибо ее мать, донна Нина, выполнит свое обещание. Тем легче понять крайнее замешательство доктора Фонтеса, когда его сын Рикардо объявил ему, что он предложил Анне и донне Нине занять место Родолфо в их семейном сговоре.

Несмотря на запрет отца, Сеньорита в сопровождении Себастьяна отправилась в сензалу рабов и стала ухаживать за Фулженсио, за что тот был ей благодарен. Когда она показалась в дверях убогого жилища рабов — дочь его господина и мучителя, — ему показалось, что явился сам ангел спасения в лице этой милой девушки. Он почти готов был поверить, что над ее головой сиял венец. О том, как совершилось его чудесное излечение, остальные рабы смогли узнать позднее из его рассказов, на которые он не скупился. Фулженсио единственный оставался в сен- зале, ибо остальные работали на кофейных плантациях, включая Тобиаса и Педро, которых погнали, несмотря на их болезненное состояние после наказаний.

— Тот, кто может держаться на ногах, — распорядился Бруно, — обязан работать...

Пока Сеньорита обрабатывала раны Фулженсио, Себастьян все время торопил ее, потому что опасался быть застигнутым здесь вместе с дочерью барона. Сеньорите тоже было не по себе при одной мысли о том, что ее может увидеть отец. Но она, раз и навсегда решившись, гнала прочь подобные мысли, сознавая свою правоту.

Этой необычной ситуацией объяснялась и словоохотливость Себастьяна. Он уже в который раз рассказал Сеньорите о том, что именно он дал беглецам лодку и почему Жустиньо не бежал вместе с Остальными Жустиньо — тайный руководитель будущего массового побега рабов, целью которого является Куиломбо. Говоря это, Себастьян был уверен, что Сеньорита на стороне рабов.

Донна Кандида никак не могла согласиться с поведением дочери.

— Ты была в сензале рабов вопреки запрету отца! Что было бы, если бы он застал тебя там!

— Я должна была позаботиться о рабе, которого он избил, — возразила матери Сеньорита. — Если бы это было в моей власти, я бы отпустила всех рабов, начиная с Виржинии и Себастьяна.

— Виржиния больше не рабыня, она свободна, — уточнила мать.

Сеньорита была иного мнения. Виржиния, ее няня, продолжала работать в господском доме как рабыня и надрывалась на кухне.

— Она с утра до вечера не разгибается, как вьючное животное! И при этом любезна и покладиста. Неужели вы не видите, мама, какие благородные души у этих людей? Они не животные, а отец обращается с ними именно так! Пусть он лучше подумает о том, что там, внизу, на кухне, нам ужин готовит негритянка, чей сын был им продан, едва появившись на свет Божий. И несмотря на это, как только ее звали, чтобы покормить меня, потому что у моей собственной матери не было молока, она тотчас же являлась. Она никогда ни на что не жаловалась, никогда не заговорила о своем сыне, которого почти не видела. А мой отец! Как он обращается с этими людьми!

— Я знаю, — с дрожью в голосе ответила донна Кандида, — ради Бога, не напоминай мне постоянно об этом...

— Тогда, пожалуйста, не упрекай меня, что я забочусь о рабах...

Небольшие города, такие как Араруна, приезжие посещали лишь изредка. Поэтому комиссар Антеро удивился, когда однажды после полудня прибывший из столицы провинции поезд оставил на перроне молодого, хорошо одетого человека с багажом. Он был мулатом, но кожа у него была очень светлая, на нем были белый, со вкусом скроенный костюм и модная шляпа. Его появление и весь его облик можно было определить одним словом: «элегантный». Лицо с маленькими усами, большие темные глаза вполне могли вскружить голову молоденьким девушкам.