— Я помню, как совсем маленькой девочкой каждый день бегала по лугам и полям фазенды с Рафаэлем.— Лицо ее приняло мечтательное выражение.

— С сыном Марии дас Дорес? — Себастьян слышал о том, что Рафаэл и Сеньорита были неразлучны в детстве.— Значит, барон продал его, чтобы разлучить вас?

— Что это за новость? — насторожилась Сеньорита.

— Говорят, что вы и этот мулат нравились друг другу. И что барон вас разлучил, так как боялся, что из вашей дружбы вырастет настоящая любовь,— простодушно ответил Себастьян.

— Скажешь тоже! Вот, значит, что рассказывают обо мне! — засмеялась Сеньорита, но вскоре опять стала серьезной.— Это была очень грустная история. Я даже заболела после того, как его не стало рядом со мной. Нет, наши отношения нельзя было назвать любовью. Он был мне как брат. Он вырос в доме, он не похож был на раба. Рафаэл был другом, гордым и отважным юношей...

— И вы больше о нем никогда не слышали?

— Нет, Себастьян, больше никогда.

Вскоре доверительный разговор между Себастьяном и Сеньоритой был прерван — они подошли к сензале рабов. Утреннюю тишину разрывали стоны. На полу хижины лежал закованный в цепи Жустиньо, которого незадолго перед этим высек кнутом Онорио, помощник надсмотрщика Бруно. Бруно и Онорио закончили ужасный допрос и оставили лежать свою жертву беспомощной на полу сензалы. Сеньорита приблизилась и наклонилась к корчившемуся в пыли рабу. Его лицо было настолько обезображено, что она с трудом узнала его.

— Жустиньо?! — воскликнула Сеньорита, заливаясь слезами.

— Вы, наверное, дочь барона,— еле слышно прошептал в ответ раб и закашлялся.— Если вы думаете, что я что-нибудь скажу, то заблуждаетесь. Я не знаю, где они и куда отправились...

Жустиньо, видимо, считал, что она пришла по поручению своего отца, чтобы выведать у него о беглецах. Следующий ее вопрос усилил его подозрения.

— Жустиньо, Себастьян рассказал мне, что твой брат бежал вместе с двумя другими рабами.

— Они убежали,— с гордостью ответил Жустиньо.— И я здесь для того, чтобы никто не мог их догнать...

Сеньорита выпрямилась.

— Себастьян, сними с него цепи!

— Вы сошли с ума... извините,— жалобно сказал раб,— барон за это... Единственный, кто может это сделать,— Бруно. Только у него ключ!

Очевидно, привлеченные необычными звуками, раздававшимися в сензале (в это время дня все рабы были на плантациях), подошли Онорио и Бруно, не расстававшийся с кнутом.

Бруно приветствовал Сеньориту.

— Вы простите мне, госпожа, что только сейчас я имею возможность поздороваться с вами. Я охотился за тремя сбежавшими рабами, когда вы прибыли. Очень удивлен, что вижу вас здесь, в сензале рабов...

Действительно, в своем розовом платье с кружевами посреди грязи и серого однообразия обители невольников девушка смотрелась странно. Бруно бросил взгляд на скорчившегося на полу Жустиньо. Черты его лица обострились.

— ...И к тому же за беседой с этим негром, помогавшим удрать своему брату и двум другим негодяям. Где они, отвечай, собака! Ну, выкладывай! — Бруно опять кипел от злости и было видно, что он собирается вновь наброситься с кнутом на Жустиньо. Сеньорита схватила его за запястья, при этом взгляд ее красноречиво говорил о том, что она думает о его методах.

Бруно непонимающе уставился на нее.

— Что вы делаете? Этот негр — самый дрянной из всех, он настоящая змея! — Его рука снова взлетела в воздух.

— Бруно! — на сей раз в голосе ее было достаточно силы, чтобы сдержать его.— Снимите с него цепи! — распорядилась она.— Немедленно!

— Вы шутите,— сказал Бруно в замешательстве, не зная, как относиться к подобному приказу.— А кто ответит перед бароном?

— Мои заботы предоставьте мне! — отозвалась Сеньорита решительно.— А теперь освободите этого человека!

Ворча себе под нос, Бруно повиновался.

— Как прикажете, милостивая госпожа! Но я ни за что не отвечаю!

Родолфо Фонтес довольно быстро окунулся в жизнь Араруны и вскоре высказал желание войти в дело отца. Он решил — о чем известил и брата Рикардо — служить барону преданнее, чем это делал до него отец, и завоевать его доверие. Разумеется, за этим скрывалось намерение покорить его дочь Сеньориту.

Члены семьи доктора Фонтеса скоро стали частыми гостями в доме полковника Феррейры, а Родолфо — желанным собеседником барона. Последний нашел целеустремленного молодого человека весьма симпатичным, поражаясь его умеренным и подчеркнуто консервативным взглядам. Особенно импонировали барону неприязненные замечания о движении за освобождение рабов, ибо об этом Родолфо говорил весьма откровенно. В глубине души барон надеялся, что Родолфо однажды удастся завоевать сердце его дочери. Однако расположения Сеньориты своим поведением Родолфо не добился, он все еще не замечал, что она — невзирая на свое положение — стояла не на стороне консервативно настроенных землевладельцев.

Сеньорита не ограничилась тем, что освободила от цепей измученного Жустиньо, она проявила мужество и пошла в сензалу рабов во второй раз, чтобы лечить его раны. Барон был вне себя, узнав об этом.

— С каких это пор ты получаешь приказы от моей дочери? — выговорил он Бруно и потребовал, чтобы отныне Сеньорита не вмешивалась в дела на фазенде.

— Ваша дочь совсем не знает, как надо обходиться с черномазыми!

Что же касается подозрений Бруно, что лодку помог раздобыть беглецам Себастьян, то барон их не разделил:

— Этого не может быть, Бруно. Себастьяну предоставлено немало прав в доме, и он не настолько глуп, чтобы все это поставить на карту...

В редакции местной еженедельной газеты под вечер собрались мужчины. У стола сидели окутанные облаками табачного дыма Эвералдо, Коутиньо и несколько других землевладельцев, отец Жозе и Аугусто, журналист и издатель «Голоса Араруны», единственного местного печатного органа. Они обсуждали события дня. Аугусто передал Коутиньо написанную им статью, чтобы узнать его мнение.

— Ну, что вы об этом думаете?

У Коутиньо были сомнения. Статья Аугусто казалась ему незавершенной.

— Мне бы хотелось, чтобы доктор Фонтес зашел сюда и высказал об этом свои соображения. Он лучше нас способен оценить все последствия такой публикации.

Эвералдо тоже внимательно прочел статью Аугусто:

— Ваш текст касается каждого из нас. Мы все являемся рабовладельцами.

— Это верно,— согласился с ним один из помещиков.

— Хотя на моей фазенде столб уже ликвидирован,— уточнил кто-то.

— И правильно! — торжествовал Коутиньо.— На моей тоже. Впрочем, на моей фазенде с рабами обращаются так, словно они люди.

Отец Жозе, до этого молча прислушивавшийся к разговору, насторожился. Обладая немалым чувством юмора, слуга Божий не удержался от язвительного замечания:

— «Словно они люди», сеньор Коутиньо?

— О, простите, отец мой,— поспешил исправить ошибку Коутиньо,— это всего лишь выражение...

— Всего лишь выражение? — Священник осуждающе взглянул на говорившего.— Они люди из плоти и крови, как любой белый!

— Мы не ставим это под сомнение,— возразил Эвералдо,— иначе мы не сидели бы здесь. Мы такие же противники рабства, как и вы. Но нам нужно обрабатывать землю и собирать урожай, а для этого необходимы рабочие руки.

— А что произойдет, если мы их отпустим,— поинтересовался Коутиньо,— и они уйдут насовсем? Кто станет работать на наших плантациях?

— Кто станет работать на наших плантациях? Кто станет работать на наших плантациях? — возбужденный священник, словно эхо, повторял слова Коутиньо.— Мы говорим, говорим и всегда заканчиваем вопросом: «Кто станет работать на наших плантациях?» — Голос слуги Божьего дрожал от возмущения. — Лучше не публикуйте свою статью, сеньор Аугусто, а засуньте голову в песок! Но в конечном счете вы останетесь в одиночестве! — Он поднялся из-за стола, яростно жестикулируя в такт своим словам, и сейчас был похож на воплощенного ангела мщения.— «Словно они люди»... Желаю повеселиться, господа! — быстрыми шагами отец Жозе покинул помещение. Дверь с громким треском захлопнулась за ним.