Душный теплый вечер 1873 года. Фазенда Араруна, имение семьи полковника Феррейры, казалось, была само спокойствие. Посреди зеленой гущи кофейных плантаций (в лучах заходящего солнца она производила впечатление обещающей завидный урожай), темно-зеленых прудов и чистых ручьев располагались конюшни, хозяйственные постройки и сензала рабов. «Каза гранде» — господский дом богатого землевладельца Феррейры, для членов семьи которого еще один заполненный работой день подходил к концу, стоял в окружении тенистых деревьев и изумрудной зелени садов.

Однако мирная картина была обманчива. С каждым малейшим движением солнца к горизонту, с каждым мгновением сгущавшейся темноты, предвещавшей наступление ночи, страх и ужас все прочнее воцарялись в сецзале рабов, да и в доме хозяина чувствовалось скрытое напряжение. Папаша Жозе, старший среди рабов, слишком громко говорил о свободе, безгранично верил в свою мечту и в мечту своих товарищей цо несчастью, вынашиваемую в сензале, и теперь ожидал жестокого наказания у столба.

Площадку вокруг столба, к которому старого седого негра приковал цепью надсмотрщик Бруно, освещали несколько факелов. В их неровном свете были видны согнанные рабы фазенды — босые, в рваной одежде женщины и мужчины, худые, с бледными от недоедания лицами дети. Все они образовали широкий круг, окаймлявший место судилища, и испытывали одновременно страх, любопытство и отвращение к зрелищу грубой расправы.

С диким свистом ремень кнута врезался в обнаженную спину папаши Жозе. Каждый новый удар рождал полукрик-полустон в толпе собравшихся, говоривший о том, что каждый из них страдал вместе с тем, кто находился сейчас у столба, более того — мысленно был на его месте.

— Хватит, Бруно, перестань!

Из господского дома к месту расправы бежала хрупкая

темноволосая девочка. Это была Сеньорита, десятилетняя дочь хозяина, в сопровождении своего неразлучного друга Рафаэла. Дети были поражены ужасной картиной, неведомой для их невинных душ.

— Уйди отсюда, Сеньорита! Твой отец сам распорядился, чтобы его наказали! — произнес в ответ Бруно, надсмотрщик. И обернулся к стоящим вокруг: — Тот, кто после посмеет лечить его раны, сам встанет у столба!

— Отвяжите папашу Жозе, сжальтесь над ним!

Но никто, казалось, не слышал слов Сеньориты. Слишком реальна была угроза, которая читалась на лице Бруно, слишком опасен был кнут в его руках.

— Кто это сделает, будет иметь дело с полковником Феррейрой.

— Но я хочу, чтобы его отвязали! — настаивала Сеньорита.— Вы только взгляните на его раны!

— Такие, как он, понимают лишь кнут! Посмотрите на этого старого негра, он спит даже у столба!

Надсмотрщик ждал одобрения, но никто не шевельнулся. Бруно обвел собравшихся ненавидящим взглядом.

— Ну все, спектакль окончен! Отправляйтесь спать. Негр останется на цепи на ночь. Тот, кто осмелится лечить его раны, получит удары плетью!

Глухо ворча, рабы полковника Феррейры пошли к сензале, чтобы спокойно улечься спать. Но о покое не могло быть и речи, так как никто не знал, когда его постигнет подобная участь и он встанет на место папаши Жозе, крепко привязанный к колу, чтобы терпеть удары Бруно. Все испытывали чувство беспомощности и обреченности перед произволом безжалостного господина — полковника Феррейры. Сеньорита и Рафаэл пришли в себя лишь тогда, когда рабы уже покидали место расправы. Они оба стояли совсем рядом с папашей Жозе, чья вздувшаяся спина, покрытая кровавыми рубцами, вблизи выглядела еще ужаснее. Было не совсем ясно, получил ли папаша Жозе все полагавшиеся ему удары или надсмотрщик сделал перерыв, чтобы с еще большей жестокостью и яростью продолжить свое дело, поскольку тлеющие угольки непокорности и стремления к свободе в глазах старика погасить ему не удалось...

Бруно вновь повернулся к своей жертве:

— Я мог бы убить тебя, старик!

— Вам не удалось бы это, надсмотрщик! Нет, не удалось бы...— Несмотря на страдания и боль, которые от-

разились на его лице, в глазах старого раба читалось отчаянное сопротивление.

— Откуда у тебя столько силы, негр? — Бруно окинул его взглядом с головы до ног.

— Я получил некоторые привилегии на этой фазенде,— в голосе старика звучала гордость.— Я столько детей оставил полковнику, что у меня не хватит пальцев на руках и ногах, чтобы сосчитать их.

— Презренный черномазый, вот ты кто! Всего-навсего негр! — Лицо Бруно исказилось ненавистью. Со зловещим свистом кнут снова опустился на спину папаши Жозе.— Но с тобой покончено навсегда.

— Покончено? — Старый негр выпрямился настолько, насколько позволяла цепь.— У моих потомков тоже будут дети, а у тех тоже дети, с каждым днем они все плотнее будут окружать тебя и тебе подобных. Когда-нибудь они положат конец твоей жалкой жизни. Ты умрешь от рук одного из моих бойцов... — Он выговорил это с искаженным от боли лицом.

— Бойцов? — Бруно ухмыльнулся. Снова грозное шипение прорезало воздух. Плеть жестоко хлестнула старого раба.— Твои сыновья — бойцы?

— Если они пойдут по моим стопам, то станут бойцами. Потому что я был вождем до того, как вы превратили меня в раба!

Бруно снова ударил.

— Я буду ждать твоего сына-бойца, а когда он появится, то тоже поплатится у этого столба, как и ты!

Рафаэл и Сеньорита слышали весь этот чудовищный разговор между рабом и его мучителем. Так как Бруно явно потерял интерес к дальнейшим пыткам, Сеньорита решилась подойти к папаше Жозе, чтобы взглянуть на его раны.

— Оставь его! — прикрикнул на нее Бруно. Таким тоном не подобало разговаривать надсмотрщику с дочерью своего хозяина. Бруно, заметив свою ошибку, опустил глаза, как только девочка встретилась с ним взглядом. В то же время он понимал свою правоту, ощущая за спиной власть хозяина.

— Завтра отец узнает, что ты была здесь... — сказал он более спокойным тоном, но с угрозой в голосе. Сеньорита с плачем побежала в господский дом.

Улучив момент, Рафаэл повернулся к папаше Жозе, который, скорее мертвый, чем живой, висел у столба. Старый негр был совершенно измучен ударами надсмотрщика. Годы непосильного труда на плантациях полковника подкосили его здоровье, а сейчас его состояние и вовсе было скверным. Смерть уже витала над ним.

— Папаша Жозе,— проговорил Рафаэл со слезами на глазах. Старый негр очнулся и поднял глаза на мальчика.

— Если ты плачешь, ты не мой правнук! — Рафаэлу только сейчас пришло в голову, что за все время своих мучений папаша Жозе не проронил ни слезинки.— Я доверю тебе одну тайну, чтобы твое сердце не страдало понапрасну,— продолжал раб слабым голосом.— К этой девочке, у которой вместо сердца цветок, ты можешь питать только братскую любовь...— чуть заметным кивком головы он указал в направлении господского дома, так как руки его были связаны.

— Не понимаю, ты говоришь о Сеньорите? — Рафаэл с удивлением уставился на папашу Жозе.

— Ты ее брат! — черты лица старого раба стали еще жестче.— Твоя мать, Мария дас Дорес, взяла грех на душу, побывала в постели злодея. Полковник Феррейра — твой отец! Сеньорита — твоя сестра!

Не замеченная Рафаэлом, из господского дома вернулась Сеньорита, но мальчик мог поклясться, что она не слышала слов папаши Жозе. Она положила руку на плечо Рафаэла и тем самым вывела его из состояния крайнего изумления, последовавшего за словами старого негра.

— Давай развяжем его! — предложила она другу.

Несмотря на испытываемые мучения, папаша Жозе запротестовал, ибо думал о последствиях для Сеньориты и Рафаэла:

— Лучше оставьте меня, иначе твой отец в гневе...

Сеньорита видела, как кровь сочилась сквозь потрескавшуюся кожу, ее глаза снова наполнились слезами, и она перебила папашу Жозе:

— Почему ты не просил пощады? Зачем ты терпел эти чудовищные удары?