— Я не чувствовал ударов. Я грезил... Папаша Жозе грезил, что он на небе...— Его слабый голос прервался на мгновение, а сморщенное лицо озарилось улыбкой.— Они были черными, все! Все были черными — Господь, Иисус Христос, ангелы. Черные, как папаша Жозе и его дети.— Приступ боли заставил его замолчать, веки его сомкнулись. Затем он выпрямился, словно в последний раз, и вновь обратился к детям: — Теперь идите. Папаша Жозе хочет спать...

Его голова резко откинулась к столбу... Папаша Жозе был мертв.

Беспомощные, растерявшиеся дети были его единственным почетным караулом.

Все обитатели имения оказались свидетелями этого ужасного действа — отсутствовали лишь полковник Феррейра и его жена донна Кандида. Полковник, высокого роста худощавый мужчина среднего возраста, с резкими чертами лица, и донна Кандида, темноволосая женщина кроткого нрава, которую годы безраздельного господства мужа и обязанности матери не лишили красоты, находились в это время в доме. Когда оба намеревались отправиться спать, полковник был особенно невозмутим и старался казаться спокойным. Дело в том, что не кто иной, как он, распорядился наказать папашу Жозе, с целью избежать волнений среди рабов. В конце концов этой мерой он защищал укоренившееся право, которое умел теми же средствами отстоять еще его отец, — плетью, а если понадобится, то и порохом и свинцом.

Нельзя сказать, чтобы полковнику доставляло удовольствие видеть страдания папаши Жозе. Но речь шла о защите самих основ. Донна Кандида не проронила ни слова, когда в спальню донеслись стоны папаши Жозе и гул возбужденной толпы.

— Я продам Марию дас Дорес и ее сына,— сказал Феррейра безо всякой видимой причины своей жене.

— Нет, Феррейра, ты не сделаешь этого! — запротестовала донна Кандида после короткого замешательства, ибо слова мужа, оброненные во время ее вечернего туалета, застали ее врасплох.— Ведь он сын твоего кузена Аристидеса!

— Необдуманно, как, впрочем, он всегда поступал, Аристидес дал ему свою фамилию. Пока он находился здесь, у него не было других забот, кроме как постоянно волочиться за Марией дас Дорес! Нет, Рафаэл и его мать — мои рабы. И я не хочу больше видеть, как этот ублюдок всюду бегает с моей дочерью!

Не обращая внимания на то, что произошло, и проигнорировав протест своей жены, полковник улегся в кровать и погасил свет, чтобы уснуть сном праведника, как он считал. То, что у столба папаша Жозе расстался с жизнью, полковник не заметил.

По всей видимости, дело с продажей Рафаэла и Марии дас Дорес было для полковника Феррейры весьма спешным, ибо уже на следующий день к господскому дому подкатила повозка работорговца. Угнетающая тишина разлилась по фазенде. Лишь издалека доносились хриплые голоса негров, подгонявших скотину. Мария дас Дорес и ее сын стояли с товарищами по несчастью возле повозки, на которую уже погрузили их жалкий скарб.

— Я никогда не забуду тебя, Рафаэл! — Сеньорита обняла своего друга, глаза ее были полны слез, она понимала, что видит его последний раз в жизни. То, что она теряла не только друга, но и сводного брата, было ей неизвестно.

Выражение лица у мальчика оставалось невозмутимым, он словно сторонился ее нежности.

— Это твой отец продал меня!— заявил он решительно. — Ты — дочь человека, убившего папашу Жозе. И дочь человека, которого убью я!

Снова потоки слез хлынули из глаз Сеньориты. Она глубоко страдала от того, что ее друг отвернулся от нее. Виржиния, ее няня, которую иногда ласково называли Ба, обняла девочку за плечи:

— Она же не в ответе за своего отца, Рафаэл...

Но любое объяснение было запоздалым, ибо повозка тронулась. Удаляясь с каждой минутой, фазенда оставалась позади, и вскоре Рафаэл и Мария дас Дорес потеряли ее из виду.

В повозке работорговца мать и сын были доставлены на железнодорожную станцию Араруны и теперь сидели на жестких деревянных скамьях в купе поезда. Гордая Мария дас Дорес гневно и печально смотрела как бы сквозь сидящего напротив нее работорговца. Позади оставались ее друзья, родина, вся жизнь, хотя это и была всего-навсего жалкая жизнь рабыни. Впереди было будущее, полное неизвестности. Кто знает, какие новые испытания поджидали ее и сына?

Тем неожиданнее для Марии прозвучали обращенные к ней слова работорговца, сказанные к тому же с дружеской улыбкой и без жесткости в голосе, отличавшей подобных ему людей:

— Не беспокойся, Мария дас Дорес, и не бойся! Я прибыл в Араруну, чтобы сдержать обещание.

На лице Марии, которое, несмотря на все страдания, выпавшие на ее долю, не потеряло привлекательности, отразилось недоверие: какого коварства можно ждать от работорговца?..

— Один мой друг,— продолжал работорговец,— который умер у меня на руках, попросил меня об одном одолжении. Это был Аристидес Феррейра, кузен полковника Феррейры. Он послал меня в Араруну, чтобы я забрал вас обоих.

Лицо Марии дас Дорес просветлело, ибо с именем Аристидеса Феррейры у нее были связаны нежные воспоминания.

— Как же сильно этот ненормальный должен был любить тебя! — Работорговец с удивлением покачал головой.— Он знал, что мальчик не его сын, а полковника. Тем не менее он поручил мне выкупить тебя, он даже оставил тебе дом в столице нашей провинции, чтобы ты жила красиво и беззаботно.

Мария дас Дорес и ее сын пришли в изумление. Слышно было лишь монотонное поскрипывание колес.

— Почему вы с таким недоверием уставились на меня? Аристидес Феррейра выступал за освобождение рабов. Вы будете свободны!

Только теперь до обоих дошло, что, несмотря на все пережитое, возможно, новое, лучшее будущее действительно ожидает их. И все же в сердце Рафаэла все еще кипела ненависть, которую не в силах были заглушить самые счастливые повороты судьбы...

Минуло тринадцать лет. Фазенда все еще была цветущим имением, пожалуй, даже богаче, чем прежде. Большой белый дом Феррейры все так же стоял посреди плодоносных тенистых садов и плантаций, но положение рабов на фазенде не изменилось. Из маленькой живой девчушки Сеньорита выросла в полную достоинства молодую женщину с правильными чертами лица и смышлеными темными глазами. Полковнику Феррейре, твердой рукой управлявшему своей империей, был пожалован титул барона, и он относился к этому как к само собой разумеющемуся; особенно большой невзгодой для рабов поместья было то, что Сеньорита теперь училась в столице провинции и не могла выступать в их защиту. Не раз бывало так, что страдавший под ударами кнута раб заклинал судьбу, чтобы та послала ему в этот момент Сеньориту.

Потому все рабы очень обрадовались, когда отец Жозе, дружественно настроенный священник из города, нанес полковнику визит вежливости и привез с собой известие, что Сеньорита вскоре вернется из столицы провинции домой.

— Телеграф столь же мало соблюдает тайны, как и исповедальня,— ответил с улыбкой священник на вопрос барона об источнике этой информации.— Начальник станции просил засвидетельствовать господину барону свое почтение и сообщил, что Сеньорита прибудет сегодня с дневным поездом.

— А я все жду и жду весточки,— начал распаляться барон,— и теперь узнаю таким путем, что моя дочь возвращается домой! Твоя дочь сошла с ума, донна Кандида, она едет одна! В наше-то время! — возбужденный, он расхаживал взад-вперед по пышно убранному холлу господского дома.— Все ее никчемные занятия привели к тому, что она уже не знает, как подобает даме вести себя! Ну, пусть только покажется! Я вправлю ей мозги!

Не только в доме барона ожидали возвращения ребенка в семью, но и в доме адвоката доктора Фонтеса. Однако и здесь к радости примешивалась грусть. Родолфо Фонтес закрыл свою контору в Сан-Паулу и был на пути в родной город Араруну. Донна Инес, практичная и деловитая жена адвоката и мать Родолфо, с нетерпением ждала возвращения сына. Рикардо, его младший брат, также радовался предстоящему приезду Родолфо. Доктор Фонтес мучился сомнениями. Чаще всего его видели с опущенной седой головой — его заботили карьера и будущее сына.