— Я знаком с такими его стихами,— сказал он холодно,— но я никогда не тратил время на то, чтобы выучить их наизусть.

Теперь Сеньорита внимательно следила за ним.

— А что вы думаете об аболиционистах, борцах за отмену рабства?

Да, она умела повернуть разговор в нужное ей русло! Родолфо надменно откинулся на спинку сиденья и проговорил:

— Я считаю движение за отмену... потерей времени! И полагаю, что... нехватка черной рабочей силы на плантациях кофе и сахарного тростника, а также на хлопковых полях будет в значительной степени способствовать разрушению нашей экономики и ввергнет нас в нищету.

Его речи в защиту старых порядков недоставало силы убеждения. Тот, кто знал Родолфо, мог бы засвидетельствовать, что в других случаях он всегда выступает в лучших борцовских традициях и бескомпромиссно. Очень скоро Родолфо заметил, что его высказывания вызывают у собеседницы совсем не ту реакцию, которую он ожидал.

В дальнейшем они преимущественно молчали, но никто из них не прислушивался к громким разговорам остальных пассажиров в вагоне или стуку колес. Каждый углубился в свои мысли, и улыбки, которыми они обменивались, когда их взгляды случайно встречались, были скорее ничего не говорящими знаками вежливости.

С радостью ожидали на фазенде Араруны прибытия дочери владельца. Сильное нетерпение проявляла Виржиния, старая нянька Сеньориты.

— Она приезжает, Себастьян, наша девочка приезжает! — торжествовала она.

Однако Себастьян, служивший в господском доме домашним рабом, не собирался вторить ей.

— Твоя девочка, а не наша. Я ведь почти не знаю ее...

— Она, как цветок, и сердце у нее, как цветок. Мои глаза всякий раз омывает влага, стоит мне подумать о ней.

— И как это ты можешь принимать близко к сердцу дочь барона? Ребенка этого изверга...— Себастьян покачал головой.— Впрочем, я тоже по случаю ее приезда собирался приготовить кое-что. Я сходил на реку, хотел наловить для нее рыбы.— Он жестом подозвал Виржинию.— Лодка, которая всегда стояла на том месте, куда приказал ее спрятать Бруно, исчезла...

Виржиния с опаской оглянулась: ужасно, если кто-нибудь подслушает их разговор.

— И что? Разве кого-нибудь недостает в сензале рабов?

В сензале, где негры спали на соломе в течение короткой ночи, царило беспокойство. Был слышен гул голосов, взволнованное и боязливое перешептывание доносилось со всех сторон, но все перекрывало рычание надсмотрщика Бруно, оно, как эхо, раздавалось среди голых, чуть прикрытых известкой стен и заставляло трепетать все живое.

— Здесь не хватает негров! Где они? Жустиньо, где твой брат?

Жустиньо выдержал пронизывающий взгляд надсмотрщика:

— Фулженсио? Он только что был здесь. Разве не так, Аделайде?

— Да...— согласилась с ним рабыня Аделайде, но ее неуверенный голос снова усилил недоверие Бруно.

— Скорее, за ними! — приказал он своим помощникам.

Те помчались в свои жилища, чтобы запастись оружием и провиантом. Окинув уничтожающим взглядом Жустиньо и Аделайде, Бруно отвернулся. Он знал, что тут все были заодно. Придется ему лично возглавить поисковую группу.

— Они сумеют уйти! — ликовал Жустиньо, когда рабы снова остались одни. — Поисковая группа кинется искать в лесу и прочесывать дорогу, а они плывут по реке. Они сумеют уйти!..

Возвращение Сеньориты домой вряд ли можно было назвать счастливым. Едва она успела сердечно поприветствовать матушку и няньку Виржинию, как отец тут же позвал ее в свой кабинет. Там, среди книжных полок, подымавшихся к самому потолку и уставленных старыми фолиантами, в комнате, наполненной ароматом кожи и сигар, будившим в ней еще в давние времена детства недобрые предчувствия, отец начал свою проповедь-головомойку, которой заслуживала, по его мнению, дочь и к которой он должен был прибегнуть сообразно высокому положению.

— Ты поступила легкомысленно, дочь моя, отправившись в поездку одна! — гремел барон.— Необдуманный и неоправданный поступок! Разве у тебя нет никого, кто мог бы о тебе позаботиться? Разве у тебя нет семьи?

— Но, отец,— возразила Сеньорита,— в мои намерения не входило приносить вам столько огорчении. Я лишь думала...

Однако возмущенного барона остановить было невозможно.

— Приличная девушка не стала бы вести себя так!

Теперь вмешалась донна Кандида, поспешившая на помощь дочери.

— Феррейра! — воскликнула она с мольбой.— Наша дочь прибыла здоровой и невредимой! И слава Богу!

Барон отвернулся к окну. Молодой даме не полагалось вести себя так. Сеньорита поняла, что любой аргумент окажется бесполезным.

— Я хотела бы распаковать свой чемодан. Мама, вы пойдете со мной наверх? — Обе пошли к двери. Барон все еще смотрел отрешенно в окно.— С вашего разрешения...— попрощалась Сеньорита и закрыла за собой дверь.

В доме доктора Фонтеса прием сына проходил в более сердечной атмосфере, чем в поместье полковника Феррейры встречали Сеньориту. Мать и сын заключили друг друга в объятия, отец и брат Рикардо тоже всей душой радовались возвращению Родолфо.

— На этот раз я прибыл, чтобы остаться!

Вечером, после того как он отдохнул с дороги и привел себя в порядок, вся семья собралась за обильно уставленным блюдами столом, которые подавала Рут, в прошлом рабыня, а теперь прислуга в семье доктора Фонтеса...

— Я все еще не верю своим глазам!— Снова и снова донна Инес, полная гордости, оглядывала статную фигуру сына, который в своем сером костюме производил впечатление солидного господина.— Я просто не вынесу радости, выпавшей на мою долю!..

— Кто посмел сбежать? Кто эти мерзавцы? — Барон был вне себя от гнева. Только что Себастьян сообщил ему об исчезновении его рабов.

— Фулженсио и Педро... а имя третьего мне неизвестно, господин!

Известие о побеге троих рабов и о предстоящей дорогостоящей охоте за ними сразило барона. Слишком много денег уплатил Феррейра за этих рабов, чтобы позволить им убежать. К каким последствиям привела бы подобная халатность, сколько еще рабов захотели бы завтра пуститься в бега с фазенды, оставь он все это без должного внимания? Нет, беглецов надо любой ценой выследить, изловить и строго наказать.

Барон уставился в окно, сверля невидящим взглядом далеко раскинувшийся двор фазенды. Затем совершенно неожиданно, так что Себастьян съежился от испуга, ударил кулаком по ладони.

— Они мне заплатят за это! Они мне заплатят за это! — рычал он сквозь плотно сжатые зубы.

— Он не это имел в виду.— В комнате дочери донна Кандида пыталась оправдать грубое поведение мужа.— Он беспокоился о тебе. У меня тоже было неспокойно на душе.

— Это чистый шелк, из него вы должны заказать себе платье, дорогая матушка.— Сеньорита открыла один из пакетов и вытащила большой отрез дорогой ткани, переливающейся веселыми искорками.

Затем Сеньорита повернулась к Виржинии и передала ей завернутый в шелковистую бумагу пакетик.

— А вот это для моей черной мамы!

Дрожащими пальцами старая негритянка раскрыла пакетик, оттуда выскользнула золотая цепочка с подвеской в виде сердца, на котором были выгравированы слова: «С любовью к Ба». Лицо старушки увлажнили слезы.

— Ну, Ба! — Девушка обняла свою старую няню.— Прошу тебя, не плачь! Это всего-навсего подарок!

— Значит, вот как ты меня заставляешь ревновать,— полушутя вздохнула донна Кандида. Но, по правде говоря, она испытывала то же, что и остальные,— огромное счастье от сознания того, что дочь снова в родном гнезде.

— Ну, что же, сын мой, мне стало немного легче, когда я получил твое письмо.

Доктор Фонтес и его сын сидели в кабинете адвоката. Хотя доктор Фонтес в Араруне был адвокатом первого поколения, обстановка в кабинете словно излучала приверженность традициям и солидарность консервативным принципам.