Ни блюститель закона, никто другой в Араруне не могли знать, что молодой человек, называвший себя Джимасом, был таинственным образом связан с имением Араруны и семьей полковника Феррейры. Его самоуверенная, дружеская манера держаться привлекала внимание местных жителей. Только при пристальном рассмотрении можно было заметить, что молодой человек искусно скрывал свои истинные чувства. После того как Джимас устроился в пансионе, он несколько дней потратил на то, чтобы познакомиться с особенностями местечка. Однажды вечером он постучал в дверь журналиста Аугусто. Ему открыла Жулиана.

— Добрый вечер! Можно поговорить с сеньором Аугусто?

Жулиана пригласила молодого человека войти. Он подошел к Аугусто, сидевшему за рабочим столом, протянул ему руку и представился:

— Меня зовут Джимас. Я только что прибыл из столицы провинции. Вот это я прочел в пансионе, где остановился. — Он держал в руке газету.

— A-а, «Голос Араруны»! — улыбнулся Аугусто. — Я всегда мечтал лично познакомиться с читателями моей газеты.

— Полагаю, что у вашей газеты, кроме меня, есть и другие читатели, а статья о движении за отмену рабства отразит сокровенное желание многих людей. — Джимас помолчал, словно подыскивая слова, но при этом неотрывно смотрел на Аугусто. — Видите ли... мне нужна работа. И я подумал, что, возможно, мы придем к единому мнению...

— Принеси кофе молодому человеку, Жулиана! — крикнул Аугусто внучке, которая направлялась в кухню. — Ас вами, — повернулся он вновь к гостю, — давайте поговорим об этом.

В ином месте «Голос Араруны» находил меньше одобрения. Барону газета уже давно была как бельмо на глазу, а статьи, которые писал Аугусто, всякий раз вызывали у него вспышки гнева.

— Наступит день, когда я этого старого пачкуна вышвырну из города! — возмущался он.

— Кто это Аугусто, мама? — спросила как-то Сеньорита про этого человека, ибо любой противник отца мог стать ее союзником.

— Это владелец типографии, дитя мое, — пояснила донна Кандида, — он живет одиноко со своей внучкой Жулианой.

— Что сделал плохого этот человек, отец?

— Он хочет спасти мир своим грязным листком! Его газета непригодна даже в качестве оберточной бумаги. И на этот раз глупая болтовня об освобождении рабов!

Она попросила у отца один экземпляр, хотя могла бы догадаться, что барон вряд ли был заинтересован в распространении прогрессивных воззрений Аугусто.

— Я не ношу с собой подобный мусор, детка. Однако давай поговорим о вещах более радостных. Я был по делам у доктора Фонтеса. Его сын Родолфо проявляет симпатию к нашей дочери. — Он повернулся к жене: — Ну разве я тебе не говорил, донна Кандида, что за его недавним визитом крылось определенное намерение?

При этих словах Сеньорита густо покраснела. Она не согласна была с тем, что отец не захотел далее обсуждать тему освобождения рабов, и совсем не была готова к разговору о своей свадьбе с сыном сеньора Фонтеса.

— Если вы, отец, намерены выдать меня за этого господина, на то ваша воля. А теперь, если позволите... — она положила вилку и встала из-за стола, на котором стоял ужин, — у меня пропал аппетит.

— Но я еще не закончил есть! — воскликнул барон, не поднимая глаз от тарелки. Нотки гнева слышались в его голосе. Лишь когда Сеньорита вновь опустилась на стул, он продолжил трапезу как ни в чем не бывало.

Джимас наконец-то нашел себе работу, хотя и не ту, что обещает карьеру, потому что «Голос Араруны» с трудом кормил самого Аугусто, своего издателя. И все-таки это было неплохое начало для того, кто прожил в городе всего несколько дней. За свою работу в газете Джимас получал у Аугусто стол и имел выходной день, так что у него еще оставались деньги на квартирные расходы. Он ревностно набросился на работу, и вскоре все заметили, что Джимас старается многое перенять у такого опытного и трудолюбивого издателя, как Аугусто.

Джимас все больше укреплялся во мнении, что он сделал правильный выбор, решив остаться работать у Аугусто, поскольку напряженные часы работы в типографии несколько раз в день прерывались чудесным появлением Жулианы, приносившей мужчинам свежесваренный кофе и печенье из маниоки. В то же время чудесный аромат печенья удерживал неприкрытый интерес Жулианы.

— Так вот для чего нам нужна печатная машина в этом городе! — пошутил отец Жозе, неожиданно появившись в типографии «Голоса Араруны». Жулиана с испугом соскочила с тяжелой печатной машины высотой в человеческий рост, на которой она работала.

— Добрый день, отец Жозе! Я только хотела помочь дедушке.

Действительно, иной раз выход газеты оказался бы под угрозой, если бы Жулиана тихо и по-своему неприметно не помогала деду. Однако несмотря на то, что она брала часть работы на себя, Аугусто нередко до глубокой ночи засиживался в пыльном помещении типографии.

— Я считаю всякую поддержку доброго дела похвальной. Только не понимаю, почему такая одаренная молодая девушка занята подобной работой.

— Знаю! — согласилась Жулиана. — Лучше бы я родилась мужчиной!

— Нет, не говори чепухи! Ты... прекрасная девушка. — Хотя на нем была священническая сутана, отец Жозе видел разницу между привлекательными женщинами и теми, к кому судьба относилась словно мачеха.

Тут преподобный отец обнаружил в углу стопку свежеотпечатанных экземпляров «Голоса Араруны».

— Бобо, ризничий, утащил у меня сегодня утром мой единственный экземпляр. — Он принялся листать номер и наконец нашел статью, автором которой был сам. — В напечатанном виде она выглядит гораздо лучше!

Пока отец Жозе внимательно читал газету, Жулиана внимательно разглядывала его и вдруг спросила:

— Святой отец, если я вас кое о чем спрошу, вы ответите мне откровенно?

Священник оторвался от газеты и с любопытством по-смотрел на Жулиану, вопрос которой застал его врасплох.

— Разумеется, если смогу.

— Почему дедушка и я живем здесь в одиночестве? Почему у меня нет матери? Почему дедушка все время уклоняется от ответа или выдумывает всякие истории, когда я спрашиваю об этом? — Жулиана пристально смотрела на слугу Господа, ибо ожидала от него искреннего ответа на вопрос, давно мучивший ее.

Отец Жозе не торопился с ответом. Он медленно сложил газету, положил ее на стоявший рядом стол, потер ладонью подбородок...

— Дитя мое, это... потому, что... — Он мялся, как школьник, не выучивший урок.

— Отец Жозе, вы обещали сказать правду. Ложь — это грех, не правда ли? — напомнила Жулиана.

— Да, конечно, ложь — это грех... — Священник смущенно рассмеялся. — Но маленькая ложь... — Он залпом выпил свой кофе. — У тебя очень вкусный кофе, и, честно говоря, я вообще ничего не знаю, мне нечего тебе сказать. — Он быстро засунул «Голос Араруны» под сутану и поспешил к двери. — Большое спасибо тебе за твое вкусное маниоковое печенье, но сейчас я должен, к сожалению, идти. Мне еще нужно уладить важные дела. Да пребудет с тобой Господь!

Его стремление избежать прямого ответа только усилило в Жулиане подозрение, что за тайной ее происхождения скрывается что-то дурное. Она пристально смотрела вслед священнику, когда тот торопливыми шагами пересекал улицу перед их домом.

— Только один день! — Молодой Бентиньо не раз проклинал свою судьбу, которая благодаря роковой случайности сделала его рабом. — Всего за один день до нового закона я родился!

Закон о свободе детей, рожденных от рабов, который имел в виду Бентиньо, уберег многих детей бразильских рабов от жизни в рабстве, ибо устанавливал, что дети рабов, начиная с определенного дня, рождаются свободными. По стечению обстоятельств (роды были преждевременными) Бентиньо не подпадал под действие этого закона. Себастьян, домашний раб Феррейры, подшучивал над ним:

— Значит, ты раб, а рабу место в сензале рабов! — Потом уже серьезно добавил: — Ну, давай, иди к себе, пока барон тебя не увидел!

Бентиньо действительно рисковал получить наказание, потому что барон не любил, когда рабы, выполнявшие тяжелую работу, появлялись возле его дома или, более того, заговаривали с привилегированными домашними рабами.