В общем, Ливингсон полулежала на козетке с компрессом на голове и была не в состоянии толком объяснить, что за посторонние мужчины у нее тут в приюте околачиваются, и откуда ей достались дополнительные дети. Мужчины в свою очередь (функция обморока им, стало быть, была недоступна) справедливо отметили изменение ветра и не рискнули пойти против государственных чиновников. В тайне, вероятно, надеясь на смягчение вины, свалили всю ответственность на мадам. Она приказала, она требовала, она угрожала, она чуть ли не держала в качестве рычага влияния в подвале приюта семью каждого из них, включая близких и всех дальних родственников. А дети: "Знать не знаем, откуда взялись. Этим всё мадам ведала".

Единственными искренними участниками всех событий оказались сами дети. Мне, потому как Антип стал моим поручителем, удалось расположить напуганных и угнетенных навалившимися бедами детей к себе, и каждый из них поведал все про себя: и как увезли из родных мест, и как изобретательно удерживали от побега или попыток позвать на помощь. Тяжёлые минуты откровенных признаний, когда, наконец-то, можно было отдать часть страхов и ужаса от пережитых потрясений кому-то другому, тому, кто, наверное, не навредит.

Наши слезы останутся на совести мадам Ливингсон и всех тех, кто выполнял в цепочке преступной схемы свою роль.

Тихон, сидя в сторонке, все тщательно записал. Из их рассказов мы поняли (вернее сказать, только Тихон, потому что я уже мало, что анализировала, все силы направляла на моральную и психологическую поддержку), что прибыли они в Варшаву тремя группами: одна из трех детей и две по четверо.

Одиннадцать.

- Одиннадцать? - переспросил главный сыщик.

- Да, одиннадцать, - подтвердила я. - Они точно знают, кто с кем приехал, поэтому число должно быть верным. Девять плюс Антип и, говорят, что с ними был ещё мальчик возраста Антипа, сын некого дворянина, и увели его вчера после обеда. Все. Но ведь в записке речь велась про двадцать два.

- Тихон, достань записку.

- Вот она, - положил помощник листок на стол перед нами.

- "Третья группа из шести. Четверо. Всего двадцать два", - прочла я для всех вслух. - Вот видите, так и есть.

- Не совсем, Василина, - мягко поправил Александр меня. - Из этого следует, что переправлено в приют было действительно только три группы. Остальные три или в пути, или вовсе ещё не готовы.

- А, - мысленно треснула себе по лбу. - Ну, конечно! Вот почему мадам Ливингсон удивилась, когда я потребовала с нее всех.

- Я удивлен другому, - серьезно ответил Александр. - Как вы ещё живы и даже не ранены при таком стремлении к приключениям.

Буду считать, что объяснение тому простое. Погибель моя, которая иголка в яйце, съеденное уткой прямо целиком со скорлупой и кем-то там ещё, не в этом времени. Там, в современности. А здесь меня ничем не взять: ни пулей шальной, ни шашкой роковой. То есть, если продолжить цепочку выводов, то останься я здесь, доживу до самой старости и... дальше буду дряхлой старушкой мозолить всем глаза. Вот, значит, как становятся бессмертными! Но лучше не распространяться, а то сожгут ещё на костре. Попытаются, по крайней мере.

Вскоре нас нашел барон Нолькен. Ни меньше минуты прошло в неловкой паузе. Барон не начинал разговор, пристально глядя на графа. А граф делал вид, что занят весьма важной задачей: контролировал, как ценная улика в виде бумажного листка возвращается в сумку Тихона. Но все же нашел в себе силы оторваться от такого притягательного процесса и не очень довольно указал на меня, назвав просто по имени и обозначив как помощника сыскной полиции Петербурга.

Вот оно оказывается, что ждал барон. Когда меня представят ему.

- Впечатлен вашей смелостью, сударыня, - наконец обратился он ко мне. То-то же! - И изобретательностью! В наше время сообразительность все больше стала направляться во вред государству. Поэтому ваш поступок вдвойне достоин похвалы и широкой огласки. Должен быть поставлен в пример многим молодым особам, стремящимся к свободам прав. Александр Яковлевич, мадам Ливингсон вдруг припомнила некоторые обстоятельства дела. Начертала адрес, по которому должны отвезти одного из прибывших детей.

Он протянул графу помятый лист с адресом.

- Предместье Варшавы, - ознакомившись с адресом, сообщил мой сыщик. - Отправляемся немедленно. Можем ли рассчитывать, что дети будут устроены до нашего возвращения? - спросил он у барона.

- Разумеется, Александр Яковлевич. Все будут под бдительным присмотром. Никого не упустим.

Барон предлагал ещё в помощь взять одно-двух его обер-офицеров, но граф Ростовцев вежливо, но твердо отказался, причем молниеносно. Показалось, что даже ужаснулся одной такой мысли. На мой скромный взгляд, подмога бы не была лишней. Но кто их поймет, этих графов. Не надо, так не надо.

Добираться пришлось верхом. В этом вопросе Александр спорить не стал, принял без единого слова поводья бравого гнедого. Мне и Тихону лошадей тоже быстро сыскали. Правда, седло в этот раз было обычным, не женским. Разоблаченный собственноручно образ я не стала восстанавливать. Прятать волосы уже не имело смысла, раз уж все все знают обо мне. Прибрала их в косу.

- Чтобы мы не делали, - сказал главный сыщик своему помощнику, помогая мне взобраться в седло, - а доверие между народами никогда не будет абсолютным. Потому что сколько бы мы не договаривались, а они все равно сделают по-своему.

На что это был намек, не знаю. Не вдавалась в суть, сосредоточившись на навыке седока, влетающего в седло на ходу, с врождённой лёгкостью. Получилось, по ощущениям, на пол процента.

К слову сказать, к концу недолгого пути, я подумала, что экипажи - это ценнейшее изобретение человечества. Пусть медленнее, где-то с трудом проходимые, но по крайне мере, позволяющие сохранить в целости некоторые части тела.

Нас встретил замок. Нет, скорее, дворец. Великолепный, величественный, возвышающийся над прекрасным садом с фонтанами. Резиденция европейского вельможи.

Если у графов Ростовцевых родовое имение можно было отнести к потрясающе красивым архитектурным ансамблям, то здесь виделось чистейшее произведение искусства.

Проходя мимо ухоженных кустарников в живых изгородях, мимо цветочного рая клумб, мимо ровных дорожек, разбегающихся к гротам и оранжереям парка, к идеальной лестнице крыльца, к совершенному дому, я уже в подробностях напридумывала себе владельцев этих земель. Благородных и благопочтенных людей, чуть ли не посланников просвещения и мудрости.

Двери дворца перед графом открылись. Нас впустили. Ожидания мои по поводу хозяев разбились о суровую реальность. Ни в чем не было искренности: ни в улыбках, ни в движениях, ни в радушии. Все показное, гротескное. Достопочтенностью тут не помышлял никто.

Надо отдать должное моему сыщику, он в миг адаптировался к новой обстановке, отбрасывая личины начальника сыскной полиции, всех бродяг и стариков, возниц, степенных господ, вставая графской ногой на одну ступень с четой Роттербраунов, выходцев Германии, довольно сносно знающих русский язык.

Разговор благородных мужей шел больше о политике, о будущем Царства Польского, плавно переходя к искусству. Хозяин вдруг припомнил, что у него имеется личная коллекция уникальных работ, и мы, будучи гостями его дома, непременно должны ее оценить.

- Прошу вас, господа, - степенно вошёл Роттербраун в галерею.

Картины, картины, картины. Если вы любите такое, вы бы остались жить прямо на полу его галереи. Ценителем высокого мне за свою жизнь становиться было некогда, поэтому, когда хозяин стал рассказывать про каждую картину, я чуть не выругалась. Про каждую. И не про сюжеты полотен, а именно, как ему достался тот или иной шедевр. Нескончаемый поток однотипных историй, сводившийся более к тому, каких издержек стоило пополнение коллекции.

Кроме стен, в комнате были заняты все углы.

- А вот это моё недавнее приобретение. Невероятно удачное. Старинная китайская ваза. Не меньше века ей, а продавалась за гроши.